Извини, но мы живём под грибами

Ему никогда не было одиноко. Раз за разом происходили происшествия, ватагой влетевшие в жизнь юного эльфа и изменившие ее навсегда. Порой он создавал эти происшествия собственноручно, но чаще происходило как раз обратное. Рысьи мелкие ушки (под стать пропорциональному телу), медные комья волос — вот и все, что отличало нашего беспризорника от других настолько же безбашенных сорванцов. Совсем детское имя «Чуя», ни капли не ассоциирующееся или наоборот чересчур навевающее ассоциацию с внешностью, могло бы принадлежать рядовой домашней шавке, да и он особо не задирал нос, когда среди слов, упавших на ветер, мелькало его несуразное прозвище. Чуя устало вздохнул, придирчиво осматривая себя, стряхивая накопившуюся грязь и собираясь разок-другой обтереться после глубокой (другой не нашлось) чаши с вроде бы ключевой водой и пенцой. Лежа в белобрысой посудине, чудесное создание прикрыло свои окна, дабы не видеть эти поистине ужасные пары; а самым, важное, дурмянящим был размах и цель, с коей они появились на столь ранее чистой и нежной коже, отныне ставшей пахнуть, как сорный мешок. Незаурядное дело было вечером, неожиданно и негаданно выпрыгнувшее из кустов. Чуя даже оправдания не удумал, засем черно-белый, явно списанный с панды мяч, познакомился с ним, да еще и бесследно из жизни не ушел. «Аромат» отряда скунсовых и сейчас покрывал Чую с головы до ног. Эльф досадливо поморщился, щедро сбрызгивая ладонь из флакончика с муляжной этикеткой. Жизнь, да и слава богу, до сих пор не успела преподать тренировочный урок, так что нерадивый эльф постигал трудности без задних мыслей. За минуту, растянувшуюся, в одну неделю он ясно уяснил, что запах запаху рознь, а раз так, то не стоит больше и пытаться. Существо сокрушенно выползло из чаши и с самым, что ни на есть, жалобным видом начало приводить себя в порядок, горько постанывая. Мучения Чуи были бесконечны. Казалось, не только его, но и всех жителей Утопии обрызгали, обнюхали и вздрючили жалкие черно-белые животные, настолько велики были его мучения. Весь домик так и навевал неизмеримую тоску. Еще больше убиваясь, рыжий эльф прошел сквозь низенькую, узенькую дверь, высоко подпрыгнув (зря). И решил: надо что-то в своей жизни менять. Стоять выше трудностей и идти точно к намеченной цели! А раз так, то не помешало бы сменить гардероб. С великими переменами и туманной головой Чуя был полностью солидарен, выбрасывая к черту в окно уснувших бабочек, которых он содержал. Банка пролетела некое количество метров и грустно разбилась. Бабочки умерли от шока. По отцу Накахара решил замять сие дело, как выдастся свободный часок. Рыжеволосый стянул с себя брутальную шляпу и неуклюже заплел совсем не брутальную косичку, вдоволь навозившись с горбящимися космами подле ушей. Пара, а на деле четыре дюйма, вознаградили его кошмарные усердия. Бестия довольно рассмеялась. Наутро эльф поднялся спозаранку, оделся, остепенился и, абсолютно вальяжно пошагивая, спустился на прогулку, едва не засадив себе занозу о перила. — Чу-я! — Ты! — Чу-я? — Накахара! — Накахара? Это кто, Чуя? — уже не в шутку озадачился шутник. — Это моя фамилия, недоумок!!! — Кто обзывается, тот сам так называется. — Ах ты!.. Чуя чуть не помчался к озорнику, держа шаг. — Придурок лохматый! — Чуя, обзывать друзей нехорошо. Нехорошо, ой нехорошо, мистер Модная Шляпа — Дазай! — юнец легко пристопорил бродягу. — Чуя! Чародей заинтересованно осмотрел извивающееся тело. Затем взял в охапку и, перекинув через плечо (—У-э-а-а?!), потащил к пышущему здоровьем и разноцветными пятнами грибу с карими вставками — в кабинет. Этот уютный домик находился на земле, в отличие от своих более воздушных собратьев. Его окаймляла тонкая полоса нефритовой травы, однако вернемся к нашим мальчишкам. Чудак занес Накахару в это совсем не внушающее ему доверия место, на ходу заметив, что зверьки нынче особенно активны, и усадил на стул. Пока намедни недоумевавший эльф продолжал свое занятие, залез в гремящие склянки и выудил нужную, яркую, как маков цвет. — Девять или девять и пять? — деловито уронил зельевар, уже открывая баночку. — Что за чепуха? — Я вообще-то тоже обидеться могу, — Осаму театрально надул губы и погрузил уготованный шприц в жидкость, отмеривая порцию эльфийского размера. Накахара заерзал, не понимая сути опыта, нависшего над ним тучей с явно осамовской ухмылкой. — Заканчивай! Говори, что за вода у тебя, или я уйду. — Ничего не могу обещать! Дазай улыбнулся неведомым мыслям и отлил тяжкое месиво в мерный стаканчик. Рыжее встало и заглянуло внутрь; его лицо еще более вытянулось, ибо выглядело это, как невкусный компот. Улыбка чародея стала еще шире. — За бродячих эльфов? Чую как ветром дважды сдуло. Дважды, потому что шляпа слетела. Осаму остался в одиночестве с бутылью в одной руке и суровой мстьей в другой.

* * *

Волшебник-недоучка взял след, и, как только разноуровневые ветви достаточно втянулись, знаменуя окончание полудня, на Утопию обрушилось полное неприкрытого счастья и колокольчикого звона: «Эге-ге!» Что его так обрадовало — спросите вы? Дазай, как ребенок, крутил и так и сяк переливающиеся, будто радугой писанные, острые осколки. Затем взял и из чистого любопытства провел стеклянным грифелем по коже. — Э, психопат недоделанный! Ты чем там занимаешься? Осаму задумчиво взглянул на бестелесный (почти что) шум в оконном проеме, привлекший его внимание. И состроил рожицу не хуже Чеширского кота, бестолково размахивая скромным колокольчиком. — Чуя, это ведь твой дом, так? — чародей сделался серьезней Накахары, молча кивнувшего ему. Молодой волшебник показательно выдернул пару волос из «бороды», что означало у него глубокие раздумья, почесал колпак и выдал: — Ты разбил баночку, чтобы отделаться от прекрасной дамы? — миниатюрный эльф схватил подоконник, выдвинувшись под опасным углом. — Не твоего ума дело!!! Раз… — Я угадал? Чуя, я ведь угадал? — эльф побагровел, — Чуя! Горшок спикировал ровно в то место, где секунду назад приплясывал волшебник, одетый под стать головному убору. Где-то в глубине понурого деревца послышалось: — Чуя, это средство от скунсового экстракта. — Тебе не идут умные слова. «А тебе не идет шляпа, но я же ничего не говорю?..» — Дазай почти-почти примирительно занялся делом. Изъял из своего необъятного цилиндра чего-то весящий платок, из платка рюмашку, многозначно посмотрев на Чую и перевернув рюмашку, (опять-таки обратив взгляд на зардевшегося эльфа), рассыпал на столе узор из разношерстных составляющих. Заалевший эльф предпочел переживать свой порыв, облокотившись локтем о ящик со льдом (они негласно встретились на кухне). Пока Осаму корпел над смесью, явно стараясь получить нечто между жизнью и смертью, храброго упрямца знатно успело подморозить. Наконец результат был еле слышно оглашен и слит в рюмку. Величина в этот раз сиреневой и, словно сотканной из облаков, порции не вызвала возмущения у творца (более непридирчивого колдуна в округе вы не найдете). Чуя с опаской принял снадобье. По-собачьи принюхался к ободку и, настороженно посмотрев на Дазая, чьи сверкающие глаза заставили его сделать эту проверку, залпом опрокинул стакан. — За бродячих эльфов! — подхватил Накахара. Под хохот его ушки сползли на четыре дюйма по прямой. Это, к слову, десять сантиметров.

* * *

«У тебя минута, букашка» — «Ты кого?!.» — «Давно косичкой обзавелся? Не видел…» — «…» — «Исчезни!..» — «Зато ты теперь привлекательно пахнешь»