В плену у пленника (альтернативная концовка)

      Когда за дверью затихли последние звуки, Алва направился к месту встречи.       — Соберано, Хосе решил остаться. Втрескался в эту Гвенн и как собачонка за ней ходит. Мы уж говорили ему, что повесит его эта северная тварь, что у них за герцога как пить дать повесит! А он ни в какую, мол, невеста его с плахи заберет, обычай у них такой. Если девица согласна выйти за приговоренного к смерти, его помилуют. Они вроде как сговорились ранее, — рассказывал Фелипе, старший отряда эскорта. В армии был бы сержантом, не меньше. Но предпочел остаться в охране герцогской особы. Рассудительный, спокойный.       — Каждому свое, — холодно ответил Рокэ. — За мной.       Дверь решили просто снять с петель, чтобы шуметь поменьше. Что такое для девяти крепких мужчин одна дверь, хоть и дубовая?       За дверью — лестница вниз и короткий коридор, который пришлось пройти на ощупь. Пройти лишь для того, чтобы уткнуться в глухую стену. Даже если здесь была какая-нибудь дверь, ее заложили. Если она вообще была и это помещение — не какая-нибудь кладовка. Хотя надежная дверь и замок говорили об обратном. Может быть, удастся заглянуть сюда днем. Ага, и огниво с факелом прихватить. И сопровождающего. Самого Окделла…       Наверху, у снятой с петель двери, их уже ожидали.       Щенок с радостным лаем бросился к Алве, поставил на него передние лапы, завертелся вокруг волчком, всем своим четвероногим существом говоря: «Я нашел тебя, я так рад, что нашел тебя!»       И привел заодно хозяина. Нет, Хозяина.       Окделл возвышался над своими надорцами, словно утес. Рокэ в очередной раз про себя удивлялся, когда тот успел так вымахать. И ведь еще подрастет!       И лицо у юноши сурово, как местные горы зимой.       — Герцог, вы помните, что я говорил о побеге?       — Юноша, вы же понимаете, что я не мог не попытаться.       Сжатые челюсти, бесстрастный взгляд, нарочито расслабленная поза не обещали ничего хорошего. Окделл едва заметным кивком головы подозвал двух телохранителей.       — Отведите герцога Алву в мой кабинет. Оставайтесь там с ним, пока я не приду.       Алва не сопротивлялся: сейчас он проиграл, и теперь важнее всего было услышать, какие распоряжения кошкин юноша отдает о его подчиненных. Удалось услышать только: «Увести и…»       Оказавшись в кабинете герцогов Окделл, Рокэ невпопад подумал: «М-да, это вам не улица Мимоз, это гораздо хуже…» Аскетичная обстановка, никаких мягких кресел, ковров и звериных шкур. Чисто выскобленный пол из неокрашенных, очень широких и, похоже, толстых досок. Огромный камин, в котором тлел древесный уголь, согревая помещение. Массивный, но очень простой письменный стол. И только кресло у стола украшено искусной резьбой по дереву по краям высокой спинки.       В него-то и уселся Рокэ.       — Ваша светлость, встаньте, — не то потребовал, не то попросил один из охранников. — Это место тана Ричарда, не ваше.       — Куда же мне сесть тогда, если других сидений здесь не предусмотрено?       — То не наше дело. Хотите — стойте, хотите — на пол садитесь.       Алва предпочел последнее, усаживаясь у камина и прижимаясь спиной к теплым камням.       Когда его уводили, Окделл находился в ярости, поэтому вовсе и не казался смешным мальчишкой, раздувающим щеки от обиды и возмущения. Он выглядел истинным владетелем этого места, имеющим право карать и миловать. И смотрел на кучку кэналлийцев по-настоящему страшным взглядом.       Их соберано становилось очень страшно за судьбу своих подданных.       Пусть юноша и говорил, что за попытку побега будет убит только один из его людей, но о том, что все они совершат эту попытку вместе с ним, речи не шло. Что, если бы Окделл решил, что их всех надо показательно вздернуть под окнами комнаты монсеньора, чтобы тому неповадно было?       «Нет, ерунда, мальчишка не станет… Он лживый, но не мелочный и не подлый, — подумал Рокэ, но тут же нахмурился, отметая эти мысли. — Не подлый? Неужели? А то, как он тебя заманил — не подлость ли? Нет, это военная хитрость. Он считает меня врагом… А я ни разу не озаботился тем, чтобы объяснить, что не я его настоящий враг».       Рокэ подумал, что попытка побега была глупостью и в большей степени вызвана уязвленным самолюбием, чем реальной необходимостью. Куда бы они вышли? Как добирались бы до тракта? Без денег, без лошадей, без провизии… И после этого он еще Окделла считал идиотом?!       От самого себя было мерзко. Но еще хуже становилось от мысли, что от его самонадеянности могли бы погибнуть его люди. Ричард не подлый, но контролировать себя в гневе не умел. Да и никто не умел в его возрасте. Так что все могло бы обернуться для его парней очень плохо.       Что делать?!       От пришедшей в голову мысли становилось тошно. По-настоящему тошно — скручивало желудок, и ком вставал в горле. Но он сделает. Юноша напрасно так явно показал свою симпатию к врагу. Теперь враг не преминет ею воспользоваться.       Окделл возвращается уже успокоившимся. Лишь расстегнутый у горла колет и распущенные завязки на вороте рубахи под ним выдавали то, что совсем недавно он был так зол, что мог сорваться на ком угодно и как угодно.       — Монсеньор, вы довольны своей эскападой? — его голос звучал устало и тускло. Алва вспоминает: так Ричард звучит, когда недоволен собой и винит себя за что-то. Так он звучал, когда просил помиловать Оскара Феншо-Тримэйна, обвиняя себя в том, что не смог отговорить того от вылазки, за которую Первый маршал прилюдно обещал его расстрелять.       Это воспоминание заставило его похолодеть. Похоже, самые худшие ожидания оправдались.       — Что с моими людьми?       — Они живы, — послужило сухим ответом, и, похоже, ничего больше Алва не дождется.       Что же… Как много новых знаний и умений он приобретет этой зимой. Он пленник, что побывал связанным и обласканным мужчиной… Осталось только соблазнить тюремщика.       — Рад слышать. Что вы собираетесь делать с ними дальше?       — Думаю, вас должно больше заботить, что я собираюсь дальше делать с вами.       В голосе Окделла не осталось ни намека на прежнюю теплоту и интимность. Он говорил именно то, что говорил: Алве не понравится то, что он собирается сделать с ним.       — Посадите в подвал к крысам, на хлеб и воду?       — Не выдумывайте ужасов, в которые сами не верите. Я еще не решил, что мне сделать. Но что-то должен, раз предупредил, что вы будете наказаны.       — Вы казните одного из моих парней?       — Должен, — повторил юноша. — Я обещал вам. Не хочу, но Окделлы не нарушают слова, сказанные добровольно, прямо и в глаза.       — Понимаю. Но попробую смягчить участь этого несчастного, — Алву внутренне передергивало от той лжи, что он собирается сейчас вывалить на уши мальчишки, и он отбрасывал саму тень мысли о том, что при иных обстоятельствах она могла бы оказаться правдой.       — Кажется, вы будете первым человеком, которому я приношу извинения. Ричард, я понимаю, что сама мысль о побеге была бессмысленной, потому что в вашем замке мне ничто не угрожает, пока вы не прикажете. А вы не прикажете, потому что испытываете определенного рода слабость к моей особе. И, поверьте, я не вижу ничего страшного в связях между мужчинами. Пока они не касаются меня лично. Я, знаете ли, все больше по дамам… А тут — вы. С вашими губами, глазами. Руками гладите, ссадины облизываете… Я ведь не железный, сколько бы меня не величали Железным Вороном. Да и роль, которую вы мне предложили, показалась несколько… неуместной. Быть плененным вами — уже позор, но оказаться под вами в постели — это слишком!       Говорить было легко, и Рокэ понимал, как Окделлу удавалось настолько мастерски водить за нос всю Олларию: он был правдив, почти. Просто большую часть правды удерживал при себе. Точно так, как сейчас поступает его эр.       — Эр Рокэ, — глаза Окделла распахнулись, и в голосе больше не было ни усталости, ни сухости. — Я не пытался вам ничего навязать, вы же сами были не против!       Мальчишка и возмущен, и, кажется, обнадежен. Отлично, Алва, продолжай игру. Быть шлюхой — так уж быть хорошей шлюхой!       — Я ни в чем не упрекаю вас, юноша. Просто пытаюсь объяснить, что двигало мной в тот момент, когда я решил, что не при каких обстоятельствах не должен был оставаться с вами под одной крышей. Именно то, что я был не против, гнало меня как можно дальше. От вашего приглашения разделить постель меня с одинаковой силой тянуло и к вам, и прочь от вас. Вынужден признать, что не остался равнодушен к вашим прекрасным глазам, ласковым рукам и нежным губам.       «Какая мерзость! Алва, ты даже к обозным девкам с такими речами не подкатывал бы! Неужели поверит?»       Окделл поверил. Его губы — ведь и вправду нежные, — приоткрылись на вдохе, а ресницы опустились, пряча блеск глаз. Он присел рядом с Рокэ, чтобы потянуться к нему всем телом и губами, и тот не отвернулся.       Встречал поцелуй, заставляя себя приоткрыть рот, впуская в него язык успешно соблазненного «тюремщика».       «Что ж, это оказалось даже проще, чем я думал. Надорский поросенок попался».       Алва позволил языку явно влюбленного по уши Ричарда хозяйничать у себя во рту, а сам подумал, стоило ли вот это все одной спасенной жизни простого вояки? Мальчишка бы не простил обмана. Ведь он верил сейчас, что его целуют с искренним желанием. С ним могло бы быть действительно неплохо, но, видимо, уже не будет.       Тело автоматически отзывалось, и по нему разливалась приятная истома возбуждения. Руки Окделла поглаживали, ласково трогали волосы, шею и спину, а сам он дышал тяжело и быстро, как в лихорадке. Целовал за ухом, вел языком от уха до яремной впадины…       Все это было очень приятно, но Алву не покидало ощущение, что вслед за руками, губами и языком Ричарда ползут, оставляя горящий след на коже, какие-то противные насекомые, вроде муравьев, только гаже. Он был почти готов остановить Дика, когда тот подхватил его под зад и усадил к себе на бедра.       Какой, однако, твердый и незыблемый!.. Алве хотелось пошло и некрасиво захихикать оттого, что парень так страстно желал его — мужчину не первой свежести, — столько месяцев изводившего его насмешками. «Вы, юноша, должно быть, любите, когда вас унижают. Иначе с чего бы такая горячая привязанность ко мне?»       Конечно, ни один смешок не вырвался из его рта. Тем более, что он пытался перехватить инициативу и сам поцеловать Дикона.       Получалось посредственно.