Земля

- Чадо, чадо. В первую минуту Брашек не знает, пугаться ему или радоваться. Услышать настоящий человеческий голос, когда ты сам перепуган до стыдных слёз, замёрз, страшно проголодался, а злой незнакомый лес быстро укутывается в осеннюю вечернюю темноту - это радость. Только голос звучит как-то чудно. И окликают мальчика откуда-то сверху... Как тут не вспомнить страшные сказки обо всякой лесной нечисти, заманивающей глупых детей в чащу, чтоб там их съесть и поваляться потом на косточках. Мальчик вертит головой, ищет - кто это с ним заговорил? Не годится сразу праздновать труса, когда ты давно уже не малыш. На той неделе Брашеку исполнилось восемь. Мальчик замечает движение, и тут же снова слышится этот голос - женский, печальный, с чудинкой: - Далёк твой дом. В широкой древесной развилке стоит... дама. Это ведь сразу ясно, что не "тётка", не "старуха" и не "женщина" - именно дама, величественная, как госпожа школьная попечительница. Кто бы мог подумать, что важные дамы умеют лазать по деревьям! Только одета она странно, в гладкий и блестящий рябой наряд с чем-то вроде накидки, и - вот уж чудо из чудес - в какие-то смешные штаны. Впрочем, в платье какое уж там древолазанье. И как она здесь очутилась? - Здравствуйте! Я заблудился... - в горле давно сухо, и неприятно саднит. - Здравствуйте, - отзывается дама по-прежнему печально и даже как-то торжественно. Не то чтобы её можно было хорошо рассмотреть в этот сумрачный час, но есть нечто такое в её продолговатом и смуглом лице, что наводит на мысль о старых иконах. Может быть, эта дама - богомольная отшельница, и живёт где-то здесь, неподалёку, приходит Брашеку на мысль. Судя по книжкам, святые и отшельники частенько ведут себя необычно: едят крапиву или кузнечиков, стоят по многу дней на каком-нибудь столбе, или наоборот - в холодной воде по шею, да и одеваются не как все люди. По сравнению с причудами святого Одихмантия Молчальника, дама в смешных штанах, всего лишь взобравшаяся на берёзу - это почти обычно, ничего особенно впечатляющего. В присутствии отшельницы Брашек совсем успокоился. Конечно, неловко было бы отвлекать даму от её духовных подвигов из-за чепухи, но заблудиться в лесу - дело серьёзное. Она обязательно поможет. И почти наверняка у неё имеется какая-никакая еда. Простая вода и чёрствый сухарик Брашека сейчас отлично бы устроили, он и так-то не привереда. Да чего там, сейчас он согласен даже на сушёных кузнечиков. В конце концов, Одихмантий столько лет их ел и не жаловался. По крайней мере, не жаловался вслух. - Пожалуйста... не могли бы вы мне помочь? Дама церемонно кивает. - Помочь. Пожалуйста. Далёк, далёк твой дом, - произносит она с грустной улыбкой. Потом подаётся вперёд, сгибая ноги, как будто собралась вот так запросто спрыгнуть на землю со своей берёзовой высоты. И ноги явно сгибаются как-то НЕ ТАК. Не как человеческие! Рябая накидка расходится в стороны, поделясь надвое. Мальчик, ахнув, пятится несколько шагов, запинается и падает на сухую листву. Отшельница слетает к нему, вновь подбирает к телу свои руки-крылья и склоняется низко - лицом к лицу: - Чадо, чадо. Вставай, пожалуйста. Брашек переводит дыхание. Что ж, растерзать и съесть было бы удобнее лежачего. Крылатая дама не горит кровожадным желанием поваляться на детских косточках. Она готова помочь. *** Конечно, это страфиль, догадывается Брашик. В Тихоярской волости крылатых страфилей не встречали уже несколько лет; может быть, это - последняя. Сельские взрослые по большей части считают их вредителями за то, что страфили могли иногда украсть ягнёнка или курицу, а дядька Клим клянётся, что налетела однажды чёрная стая и унесла из-под его присмотра целую тёлку - дядька Клим тогда совсем пацанёнком был, не старше самого Брашека. До сих пор не забыл обиду, как ему тогда всыпали, не поверив его рассказу. Брашек объясняет даме-страфили, что они с ребятами сто раз уже играли в прятки, возвращаясь по домам после школы, и никогда никто не терялся всерьёз. Он, честно, и сам не поймёт, как так вышло. В свой черёд пошёл водить - и сбился. Покричал ребят, никто не отозвался, если даже и слышали: всё-таки игра. Увидел вроде знакомую приметную ёлку с кривой маковкой, на неё и держал, а зашёл уж и вовсе неизвестно куда. Напугался, ноги и понесли впробежку... Дама слушает внимательно. Она понимает. - Есть? Пить? - спрашивает она. - Да, очень хочется. Сперва дама отводит Брашека до крошечного ключа, из которого можно напиться. Потом, коротко сказав: "Вернусь, сиди" - улетает в густеющий сумрак. Брашек прыгает на месте, пока хватает сил, чтобы не так мёрзнуть. И думает, что ему придётся делать, ежели добрая страфиль решит накормить его каким-нибудь битым зверьком или птичкой? Когда дама-страфиль возвращается, уже почти совсем темно, а у мальчика стучат от холода зубы. Лететь ей было, наверное, неловко: во рту зажата отщипанная рогатая ветка с несколькими жухлыми листьями и четырьмя маленькими лесными яблочками. Мама, конечно, не велит есть "дички", говорит, от них разболится живот, но... Дама кладёт ветку. В когтистой лапе у неё зажат мёртвый зверёк - кажется, это куница. Она протягивает куницу Брашеку и вдруг говорит точь-в-точь как мама: - Ешь, пока не остыло. - С-спасибо, я бы лучше яблочка... - как можно вежливее отвечает он. Страфиль не сердится. Оглаживает по шапке рукой-крылом. И мгновенно съедает куницу сама. В другое время или при свете дня такое зрелище, может, и напугало бы Брашека. Но сейчас он слишком устал. Дикие яблоки успели сморщиться и очень кислы на вкус. Это, наверное, самые прекрасные яблоки на всём белом свете. Дама-страфиль взлетает на клён и зовёт Брашека из ветвей: чадо, сюда, сюда. Но ствол внизу очень толстый и ровный, без сучков, и ему никак не влезть. Какое-то время она старается помочь мальчику взобраться, но после трёх неудачных попыток оставляет эту затею. Не поднять, тяжеловат. И почти не может карабкаться. Страфиль ухает с досады, вытирает лоб сгибом крыла. Ненадолго исчезнув среди ветвей, сбрасывает на землю толстую подстилку, сделанную из сухих травяных жгутов, расправляет её между корней, подгребает к ней рыхлый ворох палой листвы. Так Брашек устраивается на ночь под страфильим крылом. Дама затягивает песенку - тихую, монотонно-воркующую. От её бока тепло, как будто возле печки. Мальчик засыпает, угревшись. Утром Брашек просыпается совсем осипший, и ему больно сглотнуть. Дама-страфиль совсем заворачивает его в травяную подстилку, ради тепла. Глядит обеспокоенно изумрудными глазами. - Люди, помочь, - толкует она. - Сиди, чадо... Целует в лоб. Смотрит долгим взглядом, печальней прежнего, будто желает оставить Брашека у себя в памяти. С силой отталкивается от застывшей земли, подымает крыльями ветер - и летит, вскрикнув горько и высоко. Когда Брашека вытряхивают из забытья, он узнаёт: люди, свои, дольненские! Сосед Паля, большой уже парень, и дядя Тарас, и сама София Ивановна, неугомонная фельдшерова сестра. Оказывается, столько народу с вечера поднялось его искать! - Ну как же ты так далеко забрёл? - причитает София Ивановна. Брашек рад бы ответить, только совсем пропал голос. - Мы же за тобой версты три шпарили, как услышали, что ты зовёшь. Кричали, кричали, ты что, не слышал? - Малец с напужки-то не в себе, - гудит дядя Тарас. - Всю дорогу ведь заговаривался... Только это неправда, Брашеку совсем не страшно. Он пытается спросить, не видели ли они его даму-страфиль. Но позже выяснится, что никто её не видел. В лесу под утро - никто уже не чаял отыскать Брашека живым, думали, замёрз наверняка за ночь, - Паля услыхал ребячий, маленько осипший голос: "Здравствуйте. Я заблудился..." На Палин крик живо подтянулись и фельдшерова сестра с дядей Тарасом. "Пожалуйста, не могли бы вы мне помочь..." Ускользающий ребячий голос, знакомый, безошибочно узнаваемый, вёл их почти до самой встречи. Болтал что-то о прятках, о яблоках, о ёлке с кривой верхушкой. Благодарил, просил и в который раз вежливо здоровался... Брашек поправился быстро. Как только он рассказал о крылатой даме, поверили на удивление многие: слишком уж странной получилась история его спасения. Свою даму-страфиль мальчик больше не встречал ни разу, хотя изредка на лесных дорогах ему почему-то казалось, что дама где-то совсем, совсем поблизости. Тогда, если был один, он звал. Но дама больше не показывалась. Только однажды ночью на дворе громко залаяли Бимка и Гоняй, а рано утром отец нашёл возле самого порога огромное и гладкое рябое перо. Брашек почему-то знал, что перо оставила его страфиль, на память и на прощание. Перо было очень красивым. Но он и без того помнил бы - всю свою долгую-долгую человеческую жизнь. *** Рина откладывает последнюю страничку на стол и тянется за кружкой с чаем. Так ли уж было необходимо зачитывать свой черновик вслух? Ей ужасно этого хотелось - запечатлённая история прямо-таки просила слушателей, не лежала спокойно на бумаге, но теперь Рина уже ни в чём не уверена. Слова как будто сделали её бледней и меньше. Эту быль ведь должен рассказывать сам дедушка. Пока работа длилась, Рина будто всё время слышала его живой голос, а сейчас, когда она читала едва готовое с листов... Не было ли это чем-то неправильным? Рина не знает. Сэм, конечно, сразу согласился послушать - иначе и быть не могло, и всё же это разом Рину обрадовало и взволновало. Что удивительнее, Ййр тоже выразил интерес: - Я послушаю... Если оно не строго для людского ума. Можно? Сытая Савря в своём углу совсем прижмурила глазки, кажется, дремлет. Ййр, устроившись на царь-койке, занимается шитьём: принёс высохший за день шмот, спросил Сэма, будет ли он ещё носить свою рвань - Сэм отказался, и орк, покачав головой, решил починить для себя рубашку и футболку, попорченные Савриными когтями. Не похоже, чтобы Ринино чтение чересчур его увлекло. - Ну как? - спрашивает Рина, натянув улыбку и постаравшись придать голосу бодрости. - Сочинения тебе ещё в школе хорошо давались, - говорит Сэм. - Помнишь, тебе всегда за них ставили "отлично". И потом, все эти твои статьи и заметки... я думаю, ты уже почти нашла свой стиль. Ййр дёргает ухом. Вот люди сложные... Пойди пойми, похвалил бугайчик девчуру-то или так отбрехался? Кто его разберёт. Подсобщик затягивает на изнанке узелок, перекусывает нитку. Расправив рубаху на колене, принимается за следующую рванку. - Я-то не грамотей, - ворчит орк. - А слушать было славно. Изрядная байка вышла, Риш. Аккурат по вечерку. А. Я знаю, что потом с пацанёнком сталось. Рассказать? Ришка снова утыкается в кружку с чаем. Отпившись, произносит странно дрогнувшим голоском: - Конечно, расскажи! - Ну, вострите ушки. Пацанёнок вытянулся, выучился. В рост-то не очень... а умом и сердцем - ещё как. Столько много всяких штук выдумал и изобрёл, страсть. Всё на свете ему было интересно. Много кочевал, всему учился, без продыху. Смело за любое дело брался! А как стала у его грива седа, пришёл в один драный балаган, с фургончиками. Ну там, знаете, где детина гири таскает, барышня в блёсточках скачет по проволоке, дрыщ горбатый разный мухлёж показывает... и ещё клетки... в одной сидит сиберийский медведь, в другой - джульбарс в полосочку, и оба как велосипеды в тулупе - костяк да шубейка. Худое дело неволя... Хуже стрелы под темечко, так я скажу. Ййр хмыкает, замолкает, берёт катушку. Вдев в игольное ушко новую нить, продолжает, не поднимая бледных глаз от своего шитья. - И две ещё клетки махонькие. Ни в рост не встать, ни рук не раскинуть. Смотрит тот бывший пацан и видит: в одной клетке - страфиль серый молодёшенький, гиблый считай, совсем поехавший. Сидит бормочет без слов одно и то же. А в соседней - орк, тоже молодой, и тоже как велосипед, только без тулупа, все мослы наружу. Смотрит бывший пацан на страфиля, и как дышать забыл. А тут орченьку задрало вконец страфилье бормотание, орк возьми да рявкни - обругал крылатого. Тот рот свой прикрыл, глазами похлопал, зыркнул на соседушку через частую проволоку, а потом тоже как рявкнет - повторил, вроде как в ответ обратно его выругал. И снова давай бормотать. На тот же день к вечеру бывший пацан снова туда пришёл, да не один - со своей ватагой. Ух, задали шороху... Вроде тишком обошлись, словами учтивыми, а как балаганщик перед ним кланялся - у-у-у. И так глядел, будто этот дрыщ седой его по хребтине отходил, его же плёткой. Страфиля забирают, он и не трепухается. И тут отворяется клетка. И этот прямо к орчаре руку суёт, ровно совсем отбитый. "Здравствуйте, - говорит. - Я Ибрагим Стахов! Нечего вам тут делать". Умно я всё-таки сделал, что эту руку ему не сломал, как думаете? *** Людята молчат, даже не шевелятся, и глаза у обоих блестят. Ришка приложила ко рту узенькую ладонь, словно боится словечко вымолвить. У Кнабера - чёрточка между бровей, и губы уголками вниз, такая рожица - точь-в-точь как Савря его изображала. - Так нельзя, - подаёт голос маленькая страфиль. Сна - ни в одном глазу. Интересно, чего она там разобрала, из Ййровой байки? - Неволя, клетка, - говорит она. - Так нельзя! - Верно, плутовка. Клетка - дрянь, хуже нет. Ййр откладывает зашитую рубаху, убирает иглу с катушкой в швейную коробочку. Улыбнувшись своей мысли, встаёт с царь-койки, идёт достать с верхней полки любимый и сладкий запас солнышка. Открыв банку, откладывает половинку персика в блюдце: Савре на пробу, побаловаться. - Эй, люди, чего приуныли. Налетай, пока я всё не сожрал. Ришка, шоркнув стулом, поднимается в свой воробьиный рост - и на крохотное времечко обхватывает Ййра руками поперёк туловища. Кнабер и тот не усидел - дотягивается потрепать неловко по костистому плечу. Смешные. А и приятно бывает, когда не в одиночку, например, радуешься персикам.