Земля

Долгие дни лета свиваются седмичками, отмеченными более-менее постоянным появлением Брук на исходе каждой недели. Та исправно возит на остров новости - местные и почтовые, для Рины - и некоторый припас. На жиренную часть этот припас состоит из разного баловства для людят, но тут уж Ййр может честно признать: чаёвничать с печеньем или шоколадами бывает лестно. И бугайчику от сладкой еды польза: маленько сбавляет его спесивость. Банки с персиками в береговой лавке тоже не перевелись. Хорошо. Савря живо тянется в рост, в силу, в голос. Крылья её скоро совсем сровняются, а отросший хвост и узенькая спина проблёскивают на солнечном свету красивым стальным и серебристым пером, хотя животок ещё почти совсем пушной, дымчатый. Страфильи чада растут даже быстрей орчат; да и ловчую сноровку умная Савря добирает неплохо, а по части рыбалки, глядишь, ещё взрослых летуний поучит. На Ибрагимовых яблонях вовсю толстеют зелёные и лиловатые завязи. Ришка в охотку шастает их проведать, и не только чтобы напоить по жаркому дню. Однажды Ййр видит издалека, как девчура похаживает между яблонь, гладит молодые деревья совсем по-дружески, вроде даже напевает им что-то. Не заготовить ли для ветвей подпорки, думает Ййр про себя. Завязей в этом году уродилось больше, чем бывало прежде, а от Ришкиной ласковой дружбы деревца, верно, расщедрятся на урожай. Орку хочется подойти. Не то чтобы Ййр в своё время внимательно слушал Ибрагима по части этих яблонь - думал, перемёрзнут все, да и дело с концом, и заранее злость брала. Но они прижились, хоть не все, да многие, и Ришкин дед знал их по причудливым именам: Красавица, Память, Янтарь, Поклон, Радость, Заря, Подарок... Ййр не уверен - сам Ибрагим эти прозвища им выдумал или впрямь люди так назвали разные породы. Может быть, Ришке интересно было бы об этом послушать? Но негоже её сбивать: даже издали фигурка в жёлтой рубашке среди древесной семьи кажется такой лёгкой и счастливой. Маленькое время Ййр следит взглядом за приметной жёлтой рубашкой, потом отворачивается, усмехнувшись. Юность к нутру подкралась. Как лиса к куропатке. Элис иногда говорила, что к ней подкралась старость - заболела ли коленка, скрутило ли крестец, или просто припала охота побрюзжать почём зря; оказывается, бывает и наоборот. *** Савре нравится навещать коз на выгоне. Как ни посмотри, удивительное дело: под заботой у Матери гиблых живут такие небывалые звери, не добыча и не хищные враги - друзья. Всё же очень похоже, что Мина и Мэгз когда-то были людьми, наподобие теперешних Риши и Кнабера. Как иначе объяснить такое диво? Нынешние же люди вместе с Ййром-Землёй принесли козам угощения: сочной зелёной лебеды, выщипанной с огородных грядок, красивых витых полосок - картошкиной шкуры, и ещё всякого разного. При подходе к выгону нужно хорошенько разогнаться - лучше получается вприскок, а не на рысях - оттолкнуться ногами и прыгнуть, отчаянно хлопая крыльями: Савря не оставляет попыток взлететь на самую верхнюю перекладину изгороди. Получится же когда-нибудь! Покорится перекладина - тогда можно пробовать и на столбик... Сегодняшний прыжок удаётся так неожиданно лихо, что подрастающая страфиль едва успевает цапнуть когтями верхнюю жердь и только чудом не переваливается на другую сторону. Поводит для равновесия растопыренными руками-крыльями - пёрышки на шее и голове встали дыбом, горло смехом залило. Все, все видели! Мэгз громко мемекает, приветствуя Саврину ловкость. Мина семенит поближе, с изумлением моргая своими выпученными глазами. Савря оборачивается через плечо. - Ты смогла! - радуется Рина. - Крепнут крылья, - Ййр-Земля с широкой улыбкой сдвигает шапку на самый затылок. - Силу-то набираешь, летунья. По пригодному ветру, ещё с веранды под горку дерзни попрыгай. А Сэм Кнабер до того восхитился, что молча мостину с лебедой из рук выпустил и ухватился за свою светописную машинку - без неё человек никогда со двора не шастает. Должно быть, усмотрел в Саврином скоке на изгородь большую красоту. *** Красота и правда. Господин Галахад никогда не был настоящим серьёзным фотографом, он вообще-то преподавал в школе математику, но пожалуй будет справедливо сказать, что Сэм увлёкся светописью именно с его подачи. Старик много толкового мог поведать о перспективе, ракурсе и золотом часе, но по глубинному счёту благородство искусства сводилось - по словам господина Галахада - к этим двум понятиям: к правде и красоте. Ха, как, впрочем, и его любимая математика. С недавних пор оба этих мерила представляются Сэму каким-то издевательством. На них теперь невозможно опереться. А всё Рина виновата. Не было и нет в ней особенной прелести - курносый профиль, невыразительное лицо, коротковатые ноги и какая-то недоразвитая фигура. Всё это вовсе не отменяет её прекрасных личных качеств (которых, кажется, со времени приезда на остров изрядно поубавилось), но... И ведь ясно же, что все эти прогоны про мифическую "внутреннюю красоту" придумали уродливые люди себе в утешение. Конечно, если человек сам по себе достаточно интересный и влиятельный, а на внешности его природа вовсю отдохнула, тогда уместны иные понятия, вроде харизмы и обаяния. И опять же, свет и ракурс многое могут скрыть или выявить, смотря по надобности и поставленной задаче. Но Рина, невзрачная Рина Стахова, прекрасна. Как быть теперь с такой возмутительной, неудобной правдой? Сэм не знает. И ничего нельзя с этим поделать. Сэм чувствует себя беспомощным и обманутым. Даже собственная работа, великий шанс и небывалая удача, будто съёживается - кажется гораздо менее значительной, чем прежде ему представлялась. А между тем стопка исписанных листов на Ринином обшарпанном столе растёт. И эти её вечерние чтения на кухне уже вошли в обычай. Сэм держится, чтобы как-нибудь не наговорить ей гадостей про очередную законченную главу - это было бы недостойно с его стороны, но даже своей проклятой писаниной она причиняет боль. Трудно объяснить, почему. Ещё непонятную боль причиняет Ринина привычка трепаться с орком. О чём? Да кто их разберёт. Не то чтобы они Сэма гонят или не позволяют присоединиться к своим разговорам, но всё это ужасно глупо. Не далее как вчера вечером, давно поужинав, Сэм пришёл в кухню напиться воды из бака - а эти двое сидят за столом как ни в чём не бывало, со своей подслащенной заваркой, и орчара вещает вполголоса: - Радость уже скорёхонько, а за ней и красавица поспевает. Красавица созревши будет сладкая, а радость с кислинкой, да кислинка ей и не в упрёк. Потом заря с подарком. Подарки большие, тяжёлые, аккурат с мой кулак будут. А память, как янтарь, уже под конец. Никакая гниль их не берёт - что янтарь, что память. И так Рина слушала эту околесицу, что на Сэма едва обернулась! И улыбка на её лице была не для Сэма, а уже готовая, от мутных слов бледноглазого. Сэм считает ниже своего достоинства разгадывать эти их дурацкие шарады. Надо было как следует хлопнуть кухонной дверью, уходя к себе в комнату. Но Савря в своём уголке уже спала.