Эвелин

      Меня зовут Эвелин Джонсон. И моя жизнь, кажется, закончилась в тот момент, когда мама решила отдать меня в пансион для девочек. Это такая школа, где из маленькой девочки пытаются воспитать взрослую женщину, будущую мать, хранительницу домашнего очага, и, само собой, никаких мальчиков! Пансионат то женский. Знаете вот, что странно? То, что подобные места, как правило, мало чем отличаются от концлагерей. Удивительно, но факт, правда? Они душат и подавляют личность ребёнка, что пытается себя проявлять в той или иной мере, отбирают книги, которые он читает, забирают блокноты, в которых он рисует хоть что-то, что противоречит правилам пансионата, а правил там хоть… Ох, лучше я несколько из них вам просто продиктую.       В регламенте нашей школы чёрным по белому написано, что воспитанницам данного пансионата строго на строго запрещено: «прослушивать музыку с помощью мобильных устройств», «употреблять пищу за стенами столовой, находясь в этот момент в официальной школьной форме», «посещать сайты или социальные сети, не связанные с учёбой», «окрашивать волосы», «прокалывать какую-либо часть тела, делать пирсинг», «употреблять жевательную резинку или фаст-фуд, тайно пронесённые на территорию школы», «разговаривать перед сном», «устраивать массовые собрания в комнатах», «бродить по школе после отбоя», «совершать сексуальные действия», «коллекционировать порнографию или книги, не предназначенные для возраста девочек». Этого всё ещё мало? Тогда, может, ещё часть списка сможет убедить вас в обратном? Так же запрещается: «украшать комнату постерами», «делать макияж», «сидеть нога на ногу», «переставлять мебель», «носить слишком яркую, открытую, грязную или помятую одежду», «передавать записки на уроках», не дай Бог «материться», и многое другое. Само собой, это далеко не весь список, но и этого хватает с головой, чтобы задуматься хоть раз о побеге. Ни один здравомыслящий человек не пошёл бы сюда добровольно, зная, что происходит в стенах этого места.       В пансионат мама отдала меня ещё в пятом классе, едва я закончила четвёртый класс начальной школы. На тот момент мне было всего одиннадцать лет. Я была очень наивным и любознательным ребёнком, так что, особо не сопротивляясь, согласилась на поступление в эту особенную, элитную школу для девочек. О ней рассказывали очень искусно, завлекательно, туда хотелось идти. Я слышала, что в школе было очень много развивающих кружков, как музыкальных и художественных, так и спортивных, включая лёгкую атлетику, разработанную исключительно для девочек. И это на самом деле была правда. В пансионате было очень много развивающих кружков, да вот только поступить в него означало — получить ещё одну головную боль. На кружках девочек гоняли похлеще, чем будущих бегунов по стадиону. Но дилемма была ещё в том, что если ты не поступишь хотя бы в один из них, тебе регулярно, день за днём, будут напоминать о том, что ты ведь будущая женщина, ты должна и это, и то, и даже это. Я тоже долго противилась идти в какой-либо из кружков, но в конце концов под давлением воспитательниц, решила выбрать художественный. И — О, ужас! — я никогда так не ошибалась в своём выборе — за исключением, разве что, того момента, когда я добровольно согласилась поехать в это чёртово место. Эти нелюди убили во мне всякое желание рисовать, хотя я просто обожала этим заниматься дни напролёт с самого детства! Спустя полгода начисто вылизанного и идеально отточенного художества, что просто было мне не дано, я с горем пополам сбежала оттуда, объяснила, что это не моё и что я чувствую себя здесь некомфортно. Удивительно, но это сработало! Должно быть, взрослые решили, что поскольку я ещё слишком мала, я совсем не знаю, чего хочу от жизни, вот рисование и не зашло мне. Сказали, что у меня просто нет таланта. Было очень обидно. Помню, свой на половину заполненный скетчбук, в котором я рисовала до момента поступления на художественный, я запустила за высокий шкаф, ещё на долгие три года. Спустя пройденные года опомнилась, отодвинула тяжеленный шкаф и достала оттуда пыльный, но безумно родной и дорогой мне, блокнот.       Для того, чтобы в принципе поступить в эту школу нужно было не так уж и много. Во всяком случае, как казалось мне на тот момент. Всего-то нужно было сдать два основных предмета: математику и английский. Ах да, и конечно же, помимо них, огромную кучу психологических тестов. На собеседовании мне задавали очень много разных вопросов, ответы на которые тем или иным образом влияли на то, возьмут меня в этот пансионат или нет. Сюда нужны были девочки со стойкой психикой, хорошо развитой логикой и умом. Потом я писала тесты, сдавала экзамены по привычным мне предметам. Я не была отличницей, но на мою учёбу никто никогда не жаловался, и я часто получала высокие баллы. Так что и экзамены я смогла написать так же просто, как и решить дважды два. У меня горели глаза и в них бесновались искорки, я хотела поступить в эту школу, она манила меня к себе, как мотылька манила лампа накаливания, что при соприкосновении сжигала сначала его крылья, а потом и его самого. Так случилось и у меня. Я летела к свету, о котором так лестно отзывались, но в итоге угодила в ловушку, в которой застряла ещё на долгие семь лет. В пансионе были строгие правила, родители толком не могли попасть к нам, а мы к ним. Как говорили воспитатели, это была: «добровольно-принудительная изоляция для более продуктивного обучения, чтобы девочки не отвлекались на посторонние факторы». А девочки отвлекались, и очень яро требовали попасть к своим родителям. Их слишком рано оторвали от матерей, притащили в строжайшие условия, коих не было у большей доли воспитанниц, и теперь наказывали и ругали за малейшую провинность. Просто захотел к матери и закатил истерику — тебя выведут на улицу, поставят в центр перед всем пансионатом, — в котором, на минуточку, училось около сотни учениц, — и публично опозорят, мол, что как маленькая разревелась? Негоже девочке так себя вести. И так было каждый раз, с любой мелочью, любой провинностью. Все понимали, что любой мог оказаться на этом месте в центре, никто не хотел там оказываться, так что все тихо стояли рядом, глазели во все глаза и тихо радовались, что сейчас там стояли вовсе не они, а, скажем, ты. Именно потому в школе многие из учениц были откровенными стукачками, им хотелось выжить, потому они выживали других, вешали свою вину на более слабых и делали их козлами отпущения. И само собой, как вы можете предположить, этим козлом отпущения в большинстве случаев, была именно я. Тогда-то мой детский пыл поутих, искренняя радость и любопытность куда-то вмиг испарилась, а взамен им пришла серьёзная и правильная Эвелин Джонсон, с выглаженной юбкой-карандашом по колени, бордовым пиджаком и начищенными чёрными туфлями без каблуков. Каблуки у нас тоже были запрещены.       Только-только поступившим воспитанницам уже с самого начала вдалбливали, что нам очень повезло оказаться здесь и иметь такие возможности, какие мы имеем теперь. Что мы должны быть безмерно благодарны, чуть ли не кланяться в ноги, и не ныть, иначе в противном случае, нас тут же отправят домой. Честно, сейчас я эту угрозу за угрозу вовсе и не приняла бы. Я была бы безумно рада оказаться дома, ведь дома я бывала всего три месяца летом и больше никогда. Нам не разрешали даже на пару деньков съездить домой посреди учебного года, так что в этом роскошном пансионате у многих резко возросло желание сходить утопиться в воде, которой сплошь был окружён островок, поверх которого размещалась сама школа.       Однажды в нашу школу приехал какой-то там важный министр, увидел парочку полненьких девочек, и заявил, что нам бы неплохо сесть на диету, дабы и остальные вдруг ненароком не растолстели. После этого в столовой нас обильно стали кормить капустой, брокколи, спаржей, огурцами, помидорами, морковкой, укропом, петрушкой, сельдереем, буряком, словно мы были стадом каких-то козлов, ей богу! Мяса почти не было, каш особо тоже, ведь на них можно было легко набрать лишний вес, а жареной картошечки — и подавно. Её увидеть мы могли лишь в своих безнадёжных снах, пуская слюни в подушку. Ну, ещё по субботам. Не жареную, конечно, но тушеную, с волокнами нежирного мяса. И макароны тоже. Иногда к чаю перепадала даже булочка с каким-нибудь джемом или повидлом.       Как-то раз я шла по коридору школы, болтала с подружкой и говорила ей о том, что мне дико не нравится, что нас кормят одной только клетчаткой. Что мне не хватает сочного зажаренного мясца и хрустящей картошечки. На следующее утро в мою комнату заявилась воспитательница и заявила, мол, если кому-то, что-то не нравится — смело валите из этой школы, чем будете позорить её. Конечно, это было сказано в более мягкой форме, но суть оставалась та же. И само собой, это обращение было исключительно ко мне. Кто-то настучал, и испепеляющий взгляд надзирательницы был устремлён прямо на меня, несмотря на то, что в комнате было ещё трое человек. В тот момент мне казалось, словно она желает прожечь дырку в моём лбу.       С тех пор я поняла, что в данном пансионе нужно было быть тише воды, ниже травы. Держать свой рот на замке, а язык вообще спрятать подальше за рядом белых зубов, и доставать его лишь при употреблении пищи или ответах на уроках.       Вообще так было не с самого начала. Едва мы попали сюда, нас всех пытались подружить, как в детском лагере. Нам вручили плюшевого мишку коричневого цвета и у кого в руках он оказывался, тот и рассказывал что-то о себе: как его зовут, откуда он, где учился до этого и кем работали его родители. Мне казалось это дико интересным и увлекательным, пока наружу случайно не всплыли факты, что у кого-то не было родителей, что кто-то учился здесь бесплатно по какой-то причине или что родители могли работать на какой-то низкой и непопулярной должности. Как правило, дети таких родителей сильно выделялись среди остальных. И выделялись, увы, не в лучшую сторону. Они становились белыми воронами, среди чёрных, проще говоря — изгоями.       Коим была и я.       В пансионе было несколько классов и параллелей. Одни классы назывались средними, — то есть с пятого и по восьмой класс включительно, — а какие-то старшими — с девятого по одиннадцатый. Старшие в глазах более младших были какими-то супер мега крутышками, как, наверное, это обычно и бывает. Они выглядели такими взрослыми, такими умными и крутыми. Они курили втайне от преподавателей, жевали жвачки и протаскивали маленькие шоколадные батончики в корпус. Каким образом они это делали, мне, если честно, выяснять не хотелось, особенно, когда я немного подросла и больше вещей стала понимать. А особенно, учитывая то, что пронести что-либо запрещённое в пансион было почти невозможно. Нас осматривали при входе и выходе из школы, настолько детально, словно мы были какими-то особо опасными преступниками, за которыми нужен глаз да глаз. А помимо этого по всем коридорам пансиона размещались камеры, за исключением, разве что, туалета и комнат. Хотя у девочек неоднократно были подозрения, что и там где-то есть скрытая камера или прослушка. Да за нами была постоянная слежка! Даже территория школы была ограждена высоким железным забором с колючей проволокой. Не хватало разве что надписи «Осторожно, огнеопасно!» или «Осторожно, стая злобных собак!».       Мэг, — или как её ещё по-другому называли подружки Мэгги, — одна из старшеклассниц. Наверное, будь здесь мальчишки, они определённо бегали бы за ней толпами. Эта бунтарка регулярно наносила на лицо макияж, вопреки запретам. У неё отбирали палетки с тенями, но она приносила новые, ей угрожали исключением, а она в ответ лишь лукаво улыбалась и повторяла всё снова и снова по одному и тому же сценарию. Потом я поняла, почему она была столь бесстрашна. Её мама была одной из главных, кто заведывал этой школой, так что её дочь могла спокойно нарушать правила и ей почти ничего за это не будет. Ну, отберут палетку и тушь, ну выставят перед всей школой неудачницей. Думаете, у них это получится? Нет. Её подружки будут горды ей, что она такая смелая, идёт против суровых правил, которые установила её же мамаша. А остальные, конечно, подключаться к ним, и над ней взойдёт всеобщее восхищение. Мэгги была высокой и стройной, её пшеничные волосы почти всё время были завязаны в высокий хвост, и даже при таком условии, он доставал ей почти до самой поясницы. На её фоне я была несчастной серой мышью. Тёмно-каштановые волосы по лопатки, почти чёрные глаза, узкие губы и ничем не выделяющаяся внешность. Единственное, чем я была горда, так это своими волосами. Они поистине были шикарными. Вьющиеся, лоснящиеся, ни разу не крашенные и абсолютно здоровые. Чего не скажешь о волосах Мэгги. Они были триста раз покрашены и перекрашены, она регулярно красила свою шевелюру, как только отправлялась домой, из-за чего те имели не самый здоровый и свежий вид. В прочем, как и большинство девчонок здесь. Пока была возможность, они отрывались дома по полной. Красили волосы и ногти во все цвета радуги, отращивали их до любой длинны, какой только хотели, ели всё, что пожелает душа, блевали, от того, что не рассчитали своих сил, и снова ели. Это было ужасно, однако происходило почти с каждой, когда та наконец оказывалась дома.       Мэгги сразу невзлюбила меня. Эта чертовка регулярно нарушала правила и частенько спихивала свою вину на меня. Не припомню, в какой момент я стала козлом отпущения, но она регулярно стала этим пользоваться без зазрения совести. А я даже возразить ничего не могла. Хотя по началу, конечно, я пыталась. Честно. Но мои попытки не увенчались успехом и никакого результата мне так и не принесли. Воспитательницы встали на её сторону и сами активно стали вешать на меня любые провинности, даже самые мелкие. Иногда мне хотелось всё бросить, послать к чертям и свалить с этой тюрьмы, однако гордость упёрто препиралась, как самый настоящий баран. Я слышала, что происходит с теми, кто покидал школу. На них обрушивалась огромная волна хейта от внешнего мира, они не справлялись с людьми, которые обитали за пределами пансиона, а в самом пансионе девочки обсуждали их за спинами, хихикали и называли слабачками, что те свалили оттуда. Мне было страшно. Хоть у меня уже была репутация не ахти, но всё же, мне не хотелось такой славы. Я плохо понимала, почему девочки, ушедшие со школы, сталкивались с проблемами социализации. Когда я подросла, то поняла, что дело было в том, что нам слишком много чего запрещали, много чему учили, что на самом деле будет только мешать в настоящей жизни. Мы будем, словно люди, сбежавшие из необитаемого острова, что не в курсе самых свежих новостей, что не в курсе новых групп и музыки, что не в курсе того, что происходит в соц сетях, словно мы прибыли с другой планеты! А ещё мы не сможем нормально общаться с противоположным полом, мало что будем знать о них, ведь они для нас будут как неизведанные объекты, зверушки, которых никто никогда не видел прежде. А помимо этого совершенно не будем иметь представления о том, что делать, когда мы окажемся с ними в одной постели. Такие мысли обычно большую часть девушек вводили в краску и панику. Но мне, если честно, было как-то плевать на это. Меня мало волновали вопросы, касающиеся мальчиков и сношения с ними. То ли дело новая песня «Rock In» от «To heaven and back». С просто охренительной бас-гитаристкой и главной вокалисткой в одном флаконе, упомрачительной клавишницей, скорости пальцев которой только и можно было позавидовать, сумасшедшей ударницей с косичками, и обаятельной соло-гитаристкой. Конечно, музыка у нас была под запретом, но где вы видели, чтобы все чётко следовали всем правилам до единого? Я и так была изгоем и центром осуждения, так что помешать слушать мою музыку мне уж точно никто не мог. Обычно я включала её очень негромко и прикладывала к уху, чтобы надзиратели ненароком не услышали. Наушников у меня не было. Но в этот раз соседки по комнате разошлись по кружкам и я решила немного прикрутить песню по громче.       — Yes, I'm not a superstar. Yes, I'm not a legend. But I still want to sing and dance. Sing and dance. Oh yeah!       Я настолько разошлась в своём пении, что не заметила момента, как в комнату ворвалась мисс Мэдлин — пожилая худощавая женщина, лет шестидесяти пяти. Светлые волосы, пучок и оправа на носу. Одна из самых строгих и самых ненавистных. Её боялись даже старшеклассницы, даже Мэг стелилась перед ней, словно подстилка. И вот, в разгар моего безумного пения и прослушивания песни, в комнату решила зайти именно она.       Чёрт.       Мысленно выругалась я.       — Могу я узнать, чем ты сейчас занималась, Эвелин Джонсон? — она надменно посмотрела на меня, выглядывая из-за стекла своих очков.       Пела и слушала музыку. А на что это было ещё похоже? На безумный брачный танец макаки с призывом сношаться? Ну, может быть.       Я с вызовом посмотрела на воспитательницу, выключила музыку и поняла, что сейчас уже точно никоим образом не выкручусь. Оставалось сказать правду, не так ли? Всё равно я попалась прямо на месте преступления, меня определённо накажут, отберут телефон и в очередной раз расскажут всему корпусу о том, какая я наглая, бесстыжая и борзая. А если попытаюсь оправдаться, вряд ли из этого выйдет что-то путное.       — Я слушала музыку, мэм, — ответила я, опуская глаза в пол и делая вид, что я мне безмерно жаль и я раскаиваюсь.       — Она была как-то связана с учёбой?       — Нет, мэм.       — Ты ведь знаешь, что у нас запрещено слушать музыку. Так?       — Да.       — И всё равно слушала?       — Всё верно, мадам.       Она выдержала короткую паузу, после чего протянула руку ко мне.       — Телефон.       Я вздохнула, вложила свой телефон в её руку и уселась обратно на свою кровать. Хмыкнув, Мэдлин забрала телефон и вышла из комнаты, оставив меня ни с чем. С одной стороны, хорошо, что не стала тащить в очередной раз на всеобщую порку, должно быть, ей самой это уже изрядно надоело, а с другой стороны… Сегодня ведь будет концерт «To heaven and back» с прямой трансляцией в инстаграме! Чёрт, как я могла вот так проштрафиться-то, а?       У меня не хватало зла на себя. Я так увлеклась их новой песней, что совершенно потеряла бдительность, а в последствие и шанс увидеть Шерилл, Британи, Вьен и Айри на своём телефоне в прямой трансляции с концерта, которую они обещали! Я безнадёжно застонала и упала лицом в подушку. Эту сцену удачно застала моя соседка, кроватью выше моей, зашла в комнату и изумлённо остановилась посреди комнаты.       — Лин, тебе нехорошо?       — Мне ужасно, — проныла я, сползая с кровати на пол. — Дори, тащи ведро мороженого, я буду заедать стресс и слёзы.       Дороти подошла к моей кровати, присела на край и погладила меня по голове.       — Боюсь, в наших условиях это практически невозможно, — неловко улыбнулась она.       — Невозможно попасть на трансляцию «Небес», когда у тебя отжали телефон!       — Оу, старая карга отобрала у тебя телефон? Но, погоди, за что? Эвелин, меня не было всего полтора часа, — Дори нахмурилась, поправляя пальцами свою ровную чёлку, скрывающую её брови.       — Да ты знаешь, сколько всего можно было сделать за эти полтора часа?! Чёрт бы её подрал!       — Побрал.       Я совершенно не обратила внимания на поправку Дороти и продолжила изливать свою душу.       — Она ведь сделала это чисто из принципа, я никому не мешала, в комнате никого даже не было, кроме меня!       Дори пожала плечами.       — Они всё делают чисто из принципа, просто потому, что у них так заведено.       Дороти протянула мне свой телефон, почти тыча им в лицо.       — Возьми, но только будь крайне осторожна. Он мне всё ещё нужен для учёбы. К тому же, не хочу быть твоей соучастницей.       — Ты уверена? Старая карга может зайти в комнату в любую минуту просто потому, что ей петух в голову клюнет.       — Ладно, ты права, — согласилась та, после чего убрала телефон во внутренний карман бордового пиджака. — В таком случае, у меня есть вариант получше. Думаю, он одновременно понравится тебе, и одновременно нет.       — Что ты имеешь в виду?       — Он немного безумный.       — Мне уже нравится.       — Вернее, он не немного безумный. Он безумнейший! Просто сумасшедший!       — Продолжай. Ты предлагаешь прокрасться в их гнёздышко и выкрасть мой телефон?       — О господи, нет! Боже упаси! Это же чистейшее безумие! — воскликнула Дори. — Я всего лишь предлагаю тебе пойти на концерт твоих поднебесных лично.       — Чего…       Дороти достала из-за пазухи какой-то белый конверт, после чего протянула его мне.       — Открой его.       Я взяла конверт в руки, осмотрела его с разных сторон, после чего вскрыла, выуживая небольшой прямоугольный листик красного пёстрого цвета, обрамлённый золотой рамкой, где чёрным жирным шрифтом было написано «Приглашаем вас окунуться в незабываемую ночь вместе с участницами группы «To heaven and back». До небес и обратно, детка! Гарантируем, будет весело!» Ещё с минуту я держала билет в руках, разинув рот, глядя то на него, то на подругу, безостановочно бегая глазами туда-сюда.       — Как ты… Откуда ты…       Речь никак не поддавалась мне и совсем не вязалась. Язык заплетался.       — Это мой тебе подарок на твой день рождения. Знаю, он только через полмесяца, но я думаю, подобный подарок нужно вручать заранее, чтобы сполна нахвататься живых эмоций и впечатлений.       Я забыла, как дышать. Меня переполняли эмоции, и, кажется, я даже стала задыхаться. Глубоко вдохнув воздух полной грудью, и шумно выдохнув, я вдруг спросила:       — Он ведь настоящий? Это не шутка, Дори?       Это действительно было похоже на шутку. Надо мной слишком часто издевались и подшучивали, так что когда я получала искренние и настоящие подарки, то была очень поражена. Конечно, от Дороти я никогда не получала злых шуток или подарков в свою сторону, но всё могло быть впервые. Вера в людей уже давно подорвалась у меня, так что я мысленно готовилась к тому дню, когда и близкая подруга однажды вставит нож в спину, прокрутит его вокруг своей оси и выдернет, как вампир выдирает осиновый кол из своего сердца перед смертью.       — Я похожа на клоуна, Лин? Конечно, он настоящий, дурочка! Я ведь знаю, как ты любишь их!       Именно потому я и боюсь, что близкий мне человек зря обнадёжит меня тем, что я безумно люблю, а потом зло посмеётся в лицо и отшутится, как ни в чём не бывало.       — Не веришь мне? Присмотрись, там даже есть автограф твоей этой…ну, как её… Ше… Шейл… В общем, главной вокалистки и бас-гитаристки.       — Шерилл, — улыбнулась я ей, после чего крепко обняла. — Ты лучшая, Дори.       — Всё для тебя, Эвелин. Иди к своей мечте. И скорее обдумывай план своего тайного побега, это будет определённо непросто, — Дороти улыбнулась, после чего игриво подмигнула мне.       О да, это точно будет не из самых простых задач. Но я справлюсь, определённо. И ни в коем случае не упущу шанса встретиться лицом к лицу со своими давними кумирами.