Blood is hotter in the Snow /Кровь на снегу горячее

~

Холод. Первое, что ты чувствуешь за пеленой страха – это холод. Снег, только выпавший опять большим слоем за одну ночь, погрузил и так доселе прекрасное морозно-солнечное утро в зимнюю сказку. Хотя, казалось бы, куда ещё выше могут быть сугробы? И так по лесу не пройти: снега по колено, а бежать по такому белому полотну, минуя только чёрные стволы многолетних деревьев, которые дают хоть какую-то надежду на спасение, скрытие – почти невыносимо. Он бы полюбовался такой чудной погодой, но сейчас им правил только страх. Страх за свою жизнь. Хотя, он уже не так уверен, о чём должен думать: что сейчас приоритетнее? Он устал, выдохся, он не знает, как ещё его ноги переступают через такую тяжесть, потому что больше не чувствует их. Лицо морозит встречный ветер, не только делая его красным, но и обжигая. Кажется, он вообще больше не способен чувствовать. Впереди какой-то просвет, но, может быть, это тоже ему всё мерещится. Уджин выбежал на более ровную поверхность, словно протоптанную дорогу, и рухнул, не в силах контролировать своё собственное тело. Опершись об ледяную гладь и кое-как, судорожно вдыхая морозные клубы воздуха, пытался передохнуть. Его страх всё сильней забирал остатки разумных мыслей. Он даже не знает, что хуже: его замёрзшие, горячие ладони или кровь, капающая с виска на белую бахрому. Он снова стирает её, скорее размазывая и пачкая и так окровавленные руки. Где ветер не задерживал столь хрупких снежинок, где были просветы лучей заходящего солнца, где сейчас находился Уджин, было очень спокойно, тихо, умиротворенно, что нельзя было сказать о самом нарушителе этого спокойствия. Сколько вообще времени прошло? Это был рассвет или закат? Почему красные капли так красивы на белоснежных снежинках? Капли, которые проваливались от тяжести вглубь, которые окрашивались в более алый цвет с каждой секундой всё больше. Он прошёлся рукой по снегу, размывая и эту кровь с рук, не чувствуя их, но похоже, они ещё двигаются, хоть с такой дрожью. Дрожь проникает и вглубь, до самых костей, потому что смертельно холодно, потому что страшно, потому что бесполезно дальше бежать невесть куда. Но что остаётся? Только двигаться дальше от кошмаров, ужасов, ведь он хочет жить. А может быть смерть – это наилучший его выбор? Хоть что-то он изберёт сам. У него нет сил лить слезы, но глаза слезятся, его тело не слушается, но такая драгоценная жидкость всё продолжает капать на снег, оставляя предательские следы. У него нет и шанса, но выстрел, такой далёкий, но по ощущениям такой близкий за его спиной, заставляет бежать дальше. Он отморозил себе всё, он не знает куда бежать, сколько бежит и даже понятия не имеет, насколько всё плохо и насколько он ранен, но знает только одно: если остановится – то умрёт. Поэтому встаёт на трясущихся ногах и бежит сквозь боль, поддерживающим тело только страхом и шоком, отталкиваясь от деревьев, оставляя и на них кровавые следы. Его найдут, его точно догонят и жестоко убьют, или хуже – он не знает, он слаб и неразумен сейчас, но точно уверен в своих домыслах. Все мысли смешались кубарём в его голове, а лютый мороз затмевал правильность решений. Думать было невозможно, когда всё твое спасение лежит на отчаянном страхе, на ещё переступающих ногах. Он как будто всё больше отдалялся от себя, не ведая, куда это его заведёт. Рано или поздно он умрёт: если не от переохлаждения, так от потери крови, даже если удастся каким-то чудом скрыться, но, выбирая из двух зол, лучше так, чем от рук убийц. Может быть, эта была безрассудная идея: бежать в глубь леса, как и бежать без всего или чего-нибудь до жизни нужного, но у него не было выбора. Он просто хотел когда-то прогуляться по лесу, наслаждаясь еловым запахом и ярким солнечно-морозным утром. Может быть, это не то, чего он хотел, представлял всё не так, но он хотя бы здесь, он пока жив. Бежать не становилось легче, хоть намного проще из-за более гладкой поверхности, но, обернувшись назад, так глупо теряя драгоценное время, он понимает, что это точно бесполезно. На снегу видны отчётливо его следы и капли крови, от этого зарождается новое чувство смирения, безысходности. Вскоре силы покинут его, Уджин не сможет вечно бежать, у него и так всё на пределе, как его тело всё ещё может бороться? Лучше остановиться, надышаться перед смертью, но почему тогда он продолжает беспечно двигаться вперёд? Конечно, ему страшно, сдаваться не хочется, веры в спасение нет, как и надежды, но бездействовать не лучше. Он всегда боролся, и его жизнь – это единственное, что у него осталось. Поэтому продолжает извлекать свои последние силы из истерзанного тела и скрипя зубами подыматься снова и снова, ведь это его последний шанс. Уджин падает, прогибает снег, карабкается, снова бежит и снова падает. Перед ним вроде как небольшой обрыв и он, сворачивая через груду снега, чтобы легче спуститься, продолжает нестись вперёд. Скатываясь, он купается в снегу, валится и поднимает ворох снежинок, которые так красиво переливаются в лучах, в воздухе на фоне серо-голубого неба. Уджин встаёт, зачарованный таким прекрасным зрелищем и продолжает свой путь. Шаг, ещё один, два, в голове только мысль «не останавливаться, нельзя» и это чудом ему удаётся, но не надолго. Всё бы ничего, но, наступив снова, он чувствует, как в его ногу вонзается что-то острое, что-то настолько болючее, что он тут же падает, хватая машинально вязкий снег и протяжно-громко кричит. Не выдерживает, будто бы кость сломали, может быть и так, он не знает, но чувствует невероятную агонию, расползающуюся по телу. Он судорожно думает, что это, что с ним? Догнали так быстро– не услышал звук пули? Но, чуть сдвинув ногу, его пронзает невыносимая боль снова, такая, что выть хочется. Он поспешно оборачивается, минуя оцепенение, и видит что-то блестяще-большое, железное, и кровь, которая с невероятной скоростью растекается по чёрной ткани штанов, намачивая её, которая стекает дальше, пропитывая и снег. Это просто ужасно, страшно и больно, его нога попала в капкан, он дошёл до самой кости, и Уджин не в силах справиться с этим, не в силах освободиться. Сейчас можно дать волю слезам от теперь невыносимо-физической боли, теперь точно всё кончено. Теперь он просто надеется, что отключится раньше времени или умрёт до того, как его найдут. Но его отмороженные, трясущиеся руки продолжают бесполезно хватать снег, карабкаться, не прикладывая особых усилий, почти уже не двигаясь, чтобы не потревожить пульсирующую ногу, чтобы быстрей истечь кровью, чтобы хоть как-то отвлечься от боли. Всему приходит конец, ничто не вечно, никто ещё не избежал смерти и, кажется, его время пришло. Он тяжело опустил голову– сейчас снег не охлаждал, а пёк, как будто он лежал на раскалённо-горячих углях, поэтому Уджин подложил под неё руку, но это ни капли не помогло. Это было ужасно, но, может быть, не так плохо. Смотря на ослепляющую белизну ребристых сугробов, он чувствует, как его тянут куда-то отсюда. Всё же было верным решением, несмотря ни на что, оказаться в лесу. Если бы не было так холодно и так горячо то ли от снега, то ли от крови, то было бы потрясающе. Ведь сегодня была прекрасная погода, такая редко-солнечная, хотя, похоже, солнышко спряталось за тучками и всё погрузилось в унылый серый цвет. Жаль только, что он должен сегодня умереть.

~