Мое вечное исключение

Льюис не замечает, что стоит уже около десяти минут возле двери в комнату старшего брата. В голове пролистываются тысячи случаев отказа и все они заканчиваются монотонно: глухая тишина, стоящая комом в горле, резкие звуки в ушах, напоминающие сирену скорой помощи, и сдавливающая боль в груди, от которой тело разрывается на кусочки, — сходно только с самым страшным кошмаром. Хотя где-то там, в пучине вздорных сомнений и робостей, как одинокая звезда, мерцающая острыми иглами на чернильном небе, брезжит крохотная надежда на уединение с любимым. Хозяин спальни не любит, когда к нему вторгаются и прерывают внутренний диалог. Однако в этот список не входит Льюис — единственный, кто и является незаменимым отдыхом для него. Уильям не раз уверял брата не утруждаться чопорными стуками в дверь, но младший Мориарти упирается рогом: совесть не позволяет нарушать личное пространство. — Можно, — слышится за стеной, и Льюис медленно отворяет дверь. Заходит спешно и изящно, не издавая и малейшего звука. Он всегда был замкнутым по натуре, что порой даже пугало. Лишь одному человеку Льюис смог полностью раскрыть душу. Уильяму на мгновенье кажется, что из дверного проема, как маслом по сердцу, струей разливается самый яркий лучик света, который он когда-либо видел в своей жизни. Мориарти поворачивается к нему лицом и скрещивает ноги на рабочем стуле, расплываясь в нежной улыбке. — Брат, ты сейчас занят? — растерянно спрашивает Льюис. Он нервно барабанит пальцами по дверной ручке и ковыряет ногой пол, отводя взгляд в сторону. — Совсем нет, — невозмутимо отвечает старший и продолжает демонстративно пялиться, чтобы нарочно вызвать ещё больше смущения. Точно сканирует сверху вниз и захватывает в плен, иногда останавливаясь на своих любимых местах и просверливая глубокую дыру. Ему приходится сдерживаться и выжидать следующего вопроса — настолько невыносимо, что хочется кусать кулаки, но результат того стоит. Как представит эти невинные щенячьи глазки братика, то готов ради них пойти на любые жертвы. — Я... Это... Хочу фильм посмотреть какой-нибудь... Может, присоединишься? — с трудом мямлит Льюис, периодически заправляя челку за ухо. Сейчас он как застенчивая маленькая девочка, которая выпрашивает у мамы сказку на ночь. Улыбка Уильяма значительно расширяется, он неторопливо встаёт со стула и почти вплотную подходит к брату. — Только не забудь взять с собой закуску, — старший наклоняется и сладко чмокает того в щёчку, затем уходит на второй этаж. На седьмом небе от счастья Льюис покрывается лёгким румянцем — и дело далеко не в каком-то глупом фильме, а, конечно же, в совместном времяпровождении с братиком. Он быстро поправляет свою длинную светлую футболку и "вприпрыжку" направляется в заветную комнату.

***

На пороге уютной гостиной статуей стоит Уильям Джеймс Мориарти с широко распахнутыми глазами и немного приоткрытым ртом. На спинке того самого мягкого дивана сейчас лежит теплый махровый плед, на сиденье подготовлена тарелка с его любимыми орешками и гранатовый сок. Внезапно замирает сердце: оно мнется в комок, который почти забивается в горло; а потом, подобно опахалу пера, что-то приятно щекочет спину, прочерчивая невидимую траекторию от трапеции до поясницы, кончиком задевает козелок и мочку уха, отчего отчаянно подкашиваются ноги. Кто ещё так печется об удобстве старшего братика? Кто ещё откажется от собственных предпочтений, лишь бы увидеть его драгоценную улыбку? Меж тем витающий в облаках Льюис быстро находит пульт и усаживается на диван, пробегаясь глазами по широкому экрану телевизора. — Садись, давай вместе выбирать, — подзывает он, уловив пристальное внимание на себе. Старший послушно располагается рядом с братом, и они, не мешкая, находят подходящий фильм. Не мудрено, что это оказывается очередной психологический детектив. Неловкое молчание в кромешной тьме вынуждает Льюиса чувствовать гнетущий дискомфорт. Он интуитивно скукоживается — так ему становится легче дышать — и украдкой посматривает на старшего боковым зрением, стараясь не делать лишних движений. Не стоит считать, сколько раз он успел упрекнуть себя за какие-нибудь нелепые оплошности. — Если тебе не нравятся орехи... — собравшись с силами, робко начинает Льюис, но Уильям резко берет его за туловище и усаживает спиной к себе. — Теперь все прекрасно, — довольно улыбается старший и крепче стискивает его талию. Из-за непредвиденной выходки брата Льюис полностью теряет дар речи и будто обретает жалкое тело куклы, неспособное даже шелохнуться с места. Но едва Уильям касается рукой его гладких золотистых волос и начинает легонько поглаживать, всякое напряжение тут же улетучивается куда подальше. Трепет в груди переменяет что-то милое и родное, свойственное только дорогому брату. Он аккуратно укладывается спиной к Уильяму, умиротворенно откинув голову на его плечо. Безмятежная акустика греет тело теплым шерстяным одеялом, и если бы сюда обрушился ураган, холод был бы не помехой. Жаккардовые шторы легонько качаются то взад, то вперед, благодаря пробежке сквозняка, который пробивается сквозь узкие и почти незаметные щели окон. Старший плавно водит по тонким изящным пальцам, массирует костяшки и тихонько надавливает на мягкие подушечки — старается максимально расслабить братика, используя его слабые места. Опускает голову ниже, чтобы уткнуться носом прямо в соблазнительную шею Льюиса и вдохнуть аромат знакомого одеколона. Так хорошо им может быть только друг с другом, и никто никогда не отнимет у них это счастье. — Тебе не холодно? Взять плед потеплее? — заботливо интересуется Льюис, на самом деле чтобы ещё раз услышать голос братика. — Ты согреешь меня лучше всякого пледа, малыш, — игриво отвечает Уильям. На подобное утверждение Льюис озадаченно ворчит, после чего старший пускает лёгкий смешок. — Успокойся и просто наслаждайся вечером, — усилив хватку, шепчет он, а затем приближается губами к покрасневшему уху брата: — Иначе я съем тебя без остатка. Из уст Льюиса слышится судорожный вздох, он срыву дёргается и тревожно сжимает свои тонкие розовые губы. — Не бойся, я пошутил, — усмехается старший и вскоре чуть тише добавляет: — Только если ты сам этого захочешь. Хрустальное затишье после собственной короткой фразы часто вводит Уильяма в заблуждение. Весь мир густо замирает по щучьему велению, в то время как раздражающие стрелки часов точно бьют по вспотевшему лбу. Но то, что человек напротив является его неотъемлемой ахиллесовой пятой, ничуть не огорчает, а только прибавляет гордости. Младший опрометью разворачивается и перекидывает свою ногу через Уильяма, усевшись верхом. — Я очень хочу, — вполголоса шепчет Льюис. Попросить что-то у брата — последний пункт в его блокноте. Будь то мелкий пустяк или неподъемный груз, пусть и с истощающей апатией, перед ним младший будет помалкивать в тряпочку. Сейчас какая-то потусторонняя сила подстрекнула его к развращенным действиям и словам, что отнюдь не свойственны его рту. Он неотрывно смотрит в бездонные алые глаза, вцепившись за крепкие плечи Уильяма. Чтобы случаем не навредить или ненароком оттолкнуть от себя, Льюис нарочито медленно сглатывает. Старший знает значение этого жеста, в глубочайшем изумлении делает брови домиком, беспокойно пробегаясь глазами по умоляющему лицу брата. Они удостоверяются в обоюдном согласии, которое всегда таким и является, но до того необходимый для них обоих момент растягивают до тонкой проволоки. Не нарушить дистанцию здесь было бы грехом. Прикрыв веки, они одновременно наклоняются друг к другу и со всей нежностью, на какую только способен человек, соприкасаются губами. По нервным окончаниям жгучими искрами пробегается импульс, до боли приятный импульс. Столь грязно и аморально желание потрогать брата в неприличных для чужих глаз местах, столь порочно лихорадочное возбуждение при одной лишь мысли о запретной близости с ним. Теперь остановиться будет равносильно пытке. Льюис, уже без стеснений, открывает рот, пропуская внутрь шершавый язык Уильяма. Щеки и уши — пылают, почти сгорают от ласковых объятий братика. Его руки впиваются в шелковые пряди старшего, увлеченно перебирая между пальцами, точно лапки играющего с клубком котенка. Уильям любит брать инициативу на себя, но ещё больше обожает, когда внимание уделяют ему. Он вплотную прижимает родное тело к себе, крепко обвивая спину: его сокровище, кажется, вот-вот упадет с этого узкого дивана. Холодный воздух только опьяняет, настоятельно даёт о себе знать, когда отвлекаться совсем не хочется. Ноги становятся ватными, в глазах мутнеет, сердце пулями вырывается из дрожащей груди — Льюису будто вкололи наркотик. Таким его может видеть только Уильям. Братика — удушающе мало. Льюис неосознанно трётся о родное тело, поспешно углубляет поцелуй, проталкиваясь языком глубже и цепляясь рукой за затылок. Облизывает как сладкое мороженое припухлые губы Уильяма, слегка отстраняется и вновь целует — прекращать ещё не собирается. Потратит хоть секунду впустую — неделю будет проклинать свою чёртову мнительность и вкушать плоды самобичевания. Старший начинает чувствовать, как что-то твердое яро утыкается ему в живот. Льюис не подаёт вида, но давящее ощущение снизу не привык терпеть. Взгляд, голодный и жадный, вынуждает Уильяма, не спросив и разрешения, просунуть руку к возбуждённому органу брата. Без издевательств, ни в коем случае, просто чтобы сделать малышу приятно. Едва он касается бугорка трусов, как Льюис протяжно мычит и неуклюже изворачивается между его бедрами. — Н-не надо... Я сам потом все сделаю... — тихо отговаривает брата Льюис, волнующе хватая за руки. — Неужели тебе не хочется, чтобы я оказал помощь? — Уильям бархатно целует шею партнёра. Льюис никогда не мог устоять под натиском любимого брата. А вдруг он бы ушел после отказа? Когда они ещё раз вот так отдохнут наедине вместе? Старший ухватывается руками за резинку и аккуратно оттягивает хлопковую ткань. Узрев колом стоящий член брата, он накрывает его двумя руками и начинает водить по нему сверху вниз. Льюис далеко не в первый раз предстает перед ним в подобном виде, но усмирить застенчивый характер никак не может, корчась в лице и кусая свои пунцовые от поцелуев губы. Когда Уильям слегка надавливает ладонью головку, младший утыкается лбом в его плечо и сдавленно выговаривает имя брата. Поднять взгляда Льюис не смеет, даже под дулом пистолета: нельзя, чтобы любимый человек видел, как сейчас он скверен и омерзителен. Это лицо надо выбросить как очередное гнилое яблоко глубоко-глубоко в бездну, иначе его самооценка понизиться ниже плинтуса. От запретного удовольствия у него выплёскиваются невольные слезы, его стройные колени точечно покрываются мурашками, а по гостиной разлетается гулкий скулеж, коконом вырывающийся с горла. Никому не удастся довести Льюиса до такого состояния, кроме братика. Уильям ускоряет темп и опаляет поцелуями острую ключицу, проводит языком по выступающему контуру, точно окрашивая пламенными полосами. Звук от телевизора давно не слышно, света — хоть глаз выколи. Эти мелочи кажутся пустышками, по сравнению с тем, что сейчас испытывают братья Мориарти. Они готовы ласкаться днями напролет, если бы позволяла выносливость. — Б-больше... Не могу... Ммгх... — Льюис кончает прямо в руку брата, немного пачкая футболку. — Умничка, только в следующий раз будь потише — всё-таки снизу мы можем кое-кого разбудить, — плавно гладит его по румяной щеке Уильям и лукаво улыбается. Хорошо, что у Альберта довольно крепкий сон.