Сирены

      Я плохо помнил, чем закончился бой. Даже не мог чётко зафиксировать последнее воспоминание. Не ощущал ни рук, ни ног, просто как будто плавал в мягком и тёплом океане, в темноте, но словно с проблесками жёлтого света.       Где я? Что произошло? И… кто я?       Постарался ответить на этот вопрос, но мысли рассыпались словно песок, вытекающий из пальцев. Неизвестность обнимала меня, унося куда-то вдаль от прошлого. Прошлого, где я был кем-то… кем-то почтенным и уважаемым, что-то умел делать и делал очень хорошо. Где было что-то, что я любил… Что же это было?       Щемящее чувство потери чего-то важного испугало до чёртиков, а потому я напрягся изо всех сил, пытаясь вспомнить. Чем же я занимался? Что же я делал?       Мысль оказалась сильной, и пространство чуть качнулось, будто кивая и соглашаясь дать мне ответ. Я вспомнил собственные пальцы, крепко сжимающие штурвал, снова увидел датчики и ощутил рёв машины, послушной движению руки и готовой взмыть в воздух по моему приказу. Лётчик… я военный лётчик!       Улыбнулся, хоть и не чувствовал ни лица, ни тела. Наверное, я погиб при исполнении долга, воюя за Родину! Что ж, в таком случае хорошо… буду героем… обо мне будут помнить…       Пространство вновь задрожало, будто смеясь. Тёмные, почти чёрные его цвета постепенно сменялись коричневыми, а жёлтых просветов становилось всё больше. Меня куда-то несло, словно большим течением реки вымывая из прошлой жизни.       Ощущение того, что новообретённые воспоминания вдруг пропадут опять, не покидало, поэтому я постоянно крутил их в мыслях, словно заезженную пластинку, панически боясь вновь стать «никем». Не иметь ни имени, ни звания, ни статуса героя казалось мне даже более ужасным, чем смерть. В конце концов, физически я явно уже умер, главное сохранить сознание…       «А зачем?» − пространство вопросило без слов, став ещё на порядок светлее.        − Я хочу себя помнить! – вновь подумал изо всех сил. – Не хочу терять! Это последнее, что осталось!       «Я не дам тебе забыть», − ответ последовал незамедлительно. – «Но не потому, что ты так хочешь, а потому, что ты должен ответить за содеянное».        − Содеянное? Что содеянное? Что я сделал? – попытался закричать, но безуспешно: вопросы остались без ответов, а обволакивающая меня пустота уже превращалась из светло-коричневой в бежево-жёлтую, отливающую кое-где яркой белизной.       Мне дышалось легко, хотелось воспарить, словно пёрышко, обнять каждую частичку этого источающего радость и покой мира, но блаженство оборвалось слишком резко, словно по щелчку.       Я снова оказался в темноте, сжатый в чём-то, очень похожем на мешок. Мне было тепло и вроде даже в какой-то степени уютно, но страх не покидал ни на секунду. Я боялся чего-то неведомого, но неотвратимо приближающегося. За что-то я должен был ответить, но за что – не знал, и это было наивысшей карой. Тщетно пытался воскресить в голове, осознать, понять, но… безуспешно. Единственное, что крутилось в мыслях – это отвоёванное у высших сил одно чёткое воспоминание: «Я военный лётчик, герой Родины, я военный лётчик, герой Родины, я военный лётчик, герой Родины…»       Сколько это продолжалось, я не мог сказать. Время словно остановилось, и в какой-то момент я перестал задумываться о его существовании. Просто был, просто существовал в своём тесном мирке, просто знал, кто я и не забывал себе это повторять. Но в какой-то момент закончилось и это.       Моё пространство стало вдруг слишком тесным. Оно давило со всех сторон, будто пытаясь выжить меня из домика, выбросить куда-то в более страшное и негостеприимное место. Меня, военного лётчика, героя Родины…       Я сопротивлялся до последнего, но всё же проиграл. Это новое «место» было огромным, разноцветным и пугающим. Я видел лишь какие-то цветовые пятна, слышал жуткую какофонию гулов и голосов, пытался дышать как обычно, но не получалось, и страх на мгновение сковал меня полностью, убивая любую волю к действиям. Казалось, хуже быть уже не может. Я бы подумал, что умираю, если бы только уже не был мёртв…       А затем что-то произошло, и я смог вдохнуть. Смог и тут же закричал, вкладывая в этот вопль весь пережитый ужас, обиду и гнев…        − Поздравляем! У Вас девочка! Здоровенькая, хорошенькая!        − Кира! Кирочка…       Что-то тёплое и родное вдруг прижало меня к себе с невероятной нежностью. Кричать не было больше смысла, поэтому я замолчал, успокаиваясь и вновь закрывая глаза. Пока это тепло рядом, мне можно не бояться. Можно не думать о том, за что я должен ответить. Можно расслабиться.

***

      Время вновь обрело свой ход, хоть и шло для меня всё ещё слишком медленно. Я всё ещё помнил себя, военного лётчика-героя, но теперь звали меня Кирой. Обо мне заботились, часто качали на руках, кормили грудью… Тысячу раз на день переодевали, показывали родственникам по видеосвязи, целовали, очень много целовали. Зрение всё ещё было очень размытое, но вскоре я смог отличать маму от других и резко, внезапно и непреодолимо воспылал к ней нерациональной слепой любовью.       Она были нужна мне как воздух не столько даже физически, сколько морально. Только рядом с ней я ощущал, как кара за неведомое «содеянное» отступает, не в силах приблизиться. Если открывал глаза и не видел её рядом, то начинал истошно орать, каждый раз умирая от ужаса, что мне придётся всё-таки ответить, придётся испытать нечто ужасное, придётся вновь пережить какой-нибудь кошмар.       Мама, тем не менее, всегда появлялась в ответ на зов.       − Ну Кир, ну что такое? Ну почему ты такая капризная? – иногда, беря меня на руки, она плакала от усталости и бессилия, и я тоже плакал внутри, коря себя за причинённые ей неприятности. Я ведь любил маму, очень сильно любил. Всегда улыбался ей, когда только мог. С удовольствием позировал для памятных фото и видео. Пытался выговорить её имя, хоть и получались только гласные звуки, совсем на него не похожие.       Время шло, и воспоминания о «лётчике-герое» постепенно стирались. Я всё чаще был просто Кирой, которая обожала маму и умилительно улыбалась на камеру. Уже не помнил, как выглядит самолёт, как им управлять, и зачем вообще он нужен. Зато знал, а точнее знала, свои любимые игрушки и всегда тянула к ним маленькие ладошки, стоило лишь кому-то разместить их рядом… Не отпускало лишь одно – «содеянное». Кира не понимала, что это, но боялась его до истерик, не давая родителям спать по ночам.       Хотя в последнее время они и так не спали. Зачем-то относили меня в коридор и сидели там, обнявшись. На улице в это время что-то протяжно выло, и я прижимался к тёплой маме, молясь, чтобы оно меня не нашло. После второй или третьей такой ночи я уже не мог отделаться от мысли, что это и есть оно − «содеянное», и оно пришло.       Родители звали «это» воздушной тревогой, говорили что-то об «оккупантах» и «войне», но мне было всё равно, как это называлось. Оно внушало мне первобытный ужас, сковывающий настолько, что я не мог даже кричать, когда оно заводило свою траурную песню.        − Кирочка у вас такая умничка, тревог совсем не боится, − умилялась по видеосвязи бабушка. Эх, знала бы она… знала бы она, чего мне стоит каждая сирена.       Расплата за «содеянное» была неизбежна. Внутренне я всегда это понимал, но не мог поверить. Не мог даже предположить, что кто-то или что-то осмелится разлучить нас с мамой, прервать наш счастливый и милый быт… Но это произошло. Как всегда бывает, внезапно и неожиданно.       Тревога завыла днём, когда мы с мамой гуляли в парке. Кира мирно спала в коляске, но не могла не проснуться от резкого и протяжного завывания. Попыталась похныкать, но вскоре стихла, парализованная той своей частью, которая всё ещё была лётчиком-героем, когда-то прекрасно знавшим, почему включаются сирены.       Мама вскочила с лавочки и поспешила домой, толкая перед собой коляску. Мне хорошо было видно, как она тревожится, намереваясь поскорее добраться до безопасного места. Вот уже выход из парка, пешеходный переход… Солнце чуть ушло за тучу, позволяя мне на мгновение сконцентрировать взгляд на небе, слишком ясно-голубом для окутавшего город страха. Под таким красивым небом не должно происходить ничего плохого… Просто не должно.       Гул, не от сирены, а от чего-то неотвратимо приближающегося внезапно стал слишком громким. Мама продолжала бежать, а я увидел вдруг в небе серый треугольник, словно пытающийся нас догнать.       Военный самолёт… лётчик-герой… содеянное… − всё это чётко сложилось вдруг в одну картинку. Маленькая Кира за мгновение до вдруг вспомнила всё.       Я сидел в таком парящем над городом истребителе, я нажимал кнопку, запускающую ракеты, я бомбил мирных людей… Там сейчас наверху такой же «я», такой же «горе-герой», бездумно выполняющий приказ командования!       «Остановись!!! Не делай этого! Тебе ведь тоже потом отвечать!» − хотел бы я сказать ему, но из горла вырвался лишь обычный для Киры горький и надрывный плач.       Глазами трёхмесячной девочки я видел эту ракету. Я кричал, зная, что она отберёт мою жизнь. Теперь понимал, что такое «содеянное», теперь раскаивался. Тогда у меня было чуть меньше минуты, сейчас всего несколько секунд. Вновь ощущаю влагу на глазах, вновь думаю о маме…       За что это мне, я знаю.       А вот ей за что?