Обаятельный инфантилизм

Ро. Много ли вам может сказать сочетание этих букв? Оно может показаться простым, незамысловатым, обыденным, а может почудиться чем-то задорным, несерьёзным, детским. Быть может, оно напомнит вам о греческой букве «Р», а, быть может, об обозначении плотности вещества в физике. Тем не менее всё это не имеет значения, потому что так прозвали нашу главную героиню. Именно прозвали, сокращая красивое имя «Рурука» и выкрикивая неприлично громкое «Ро». «Ро, принеси мне завтрак», «Ро, у тебя волосы в тарелку попали», «Ро», «Ро», «Ро». Ей всегда было неприятно слышать такое короткое, донельзя простое и ленивое обращение к себе. Не было и нет такого человека, который называл бы её полным именем. А если бы и нашёлся, то начал бы омерзительно гоготать, напевая считалочку: «Кто пришёл позднее в школу? Сатозука Рурука, Сатозука Рурука! Кто сегодня опозорился в столовой? Сатозука Рурука! Сатозука Рурука!» Рурука мысленно проклинала эту нелепую рифму, возникавшую при сочетании её фамилии и имени. Но обидчикам было всё равно, и они охотно пользовались этой ошибкой её матери (или отца). Однако сегодня её называли просто Ро, кажется, ненадолго позабыв о злосчастной считалочке. — Ты в курсе? Ро до сих пор смотрит «Дашу и путешественницу»! — вроде шепчутся, а вроде специально хотят, чтобы их услышали, девочки на последних партах. — Вообще-то, «Дашу-путешественницу», — невольно сорвалось с уст Руруки, так, что она даже осознать свою оплошность не успела. — Ну-ну, я же говорю! — энергично закивала головой сплетница, улыбаясь так отвратительно, так грязно, пассивно-агрессивно и просто неприятно, что Сатозуке вмиг захотелось отмыться от этого позора. Спрятаться где-нибудь в разноцветной детской палатке, в которой, должно быть, каждый человек побывал в свои ранние годы, чтобы никто никогда её не нашёл, и сидеть там до скончания веков. Сделать себе там самый лучший дом на свете, притащить туда глянцевые журналы, тоненькие книжки, пригласить всех-всех кукол, плюшевых зверят, да и жить вместе спокойно. Читать по ночам рубрику «Шокирующие слухи» в «Мир девочки-подростка», шуршать упаковкой из-под любимого печенья, уплетая его за обе щёки, иногда выглядывать в маленькое-маленькое вырезанное на ткани окошко, дабы убедиться, что никто не посмел нарушить блаженство. К сожалению, всё это оставалось лишь в мечтах Руруки, поспешившей спрятать свой взор за учебником по математике. А ведь как ей порой хотелось, чтобы мечты стали явью! Рурука очень, очень много грезила. Об этом, как правило, никому не рассказывала, но всем всё было ясно и так. Вот, бывает, остановится она посреди коридора нежданно-негаданно, уставится в потолок с застывшей на лице глуповатой улыбкой, — и всем всё сразу понятно. Замечталась. Из грёз её вытаскивали насильно, нарочно проходя мимо неё и задевая плечо доверху набитой школьной сумкой. А Рурука, в свою очередь, пугалась и отбегала поближе к стене. Так и жила наша пятнадцатилетняя Ро. Пребывала значительную часть времени в своих фантазиях, не замечая, что творится вокруг. С неслыханной радостью бежала после школы домой, желая успеть посмотреть все показываемые серии любимого мультсериала, наспех делала уроки, ужинала и ложилась спать. Спала чаще неспокойным сном, хоть и была в душе дитём. Ей через день снились ужасные кошмары, в которых Рурука то становилась жертвой бесчеловечных издевательств, то теряла собственную мать, бродя в полном одиночестве посреди холодного леса и отчаянно выкрикивая заветное имя. Кстати о последней. Малышка (ввиду слишком детского для своих лет поведения) Ро горячо желала впечатлить чем-нибудь свою маму. Сделать так, чтобы та ей гордилась. Чтобы, разговаривая по телефону с подругами, не забывала упомянуть то, какая же её доченька молодец, как старается и прилежно учится в школе, что один её единственный взгляд, одни лишь объятия — бальзам для материнской души! Ро записывалась в разные кружки, то начинала, то опять бросала, не зная, за что бы ей ухватиться, иногда даже оставалась на дополнительные занятия, но нет, не с целью получения новых знаний, а с целью прийти домой и гордо сообщить: «Я была на дополнительных!». Вот, какая молодец! Мама, ну посмотри же на меня! Мать её будто не замечала. Хмуро пялилась подолгу в одну точку, нехотя готовила (невкусный, кстати) обед, иногда стирала вещи (а реже всего их гладила), в то время как Рурука изливала свою душу, рассказывая про очередной школьный день, делясь новыми достижениями и хорошими (но только хорошими!) отметками. И вот, слетают с юных уст горячие, полные страсти и эмоций слова, и вот, снова слышится восклицание!.. И Рурука замирает на полуслове, видя то, что мама её совсем не слушает. И всё так же молча уходит в свою комнату, пряча навернувшиеся слёзы под тыльной стороной ладони, стыдливо прижатой ко лбу. Но нет, не позволяет себе заплакать. Только затыкает накатившее отчаяние пробкой под названием «сериал по телевизору в три часа дня». Рурука, как уже было сказано выше, мечтала, но о будущем не думала. Всё, чего желало её маленькое, но уже истерзанное сердечко — внимание мамы. Хотя бы одно объятие, хотя бы один короткий поцелуй в лоб! Больше ей ничего и не нужно! Она готова радовать свою маму, готова приносить домой хорошие оценки и трофеи, лишь бы за это была своя плата! Но, к сожалению, платы не было. Вот так и жила она. Не то жила, не то просто поддерживала состояние своего бренного тела, питаясь хлопьями с молоком и с головой уходя в неосуществимые фантазии и грёзы.

***

Как поют птицы? Кто-то чирикает, кто-то едва слышно пищит, кто-то заливается и выдаёт чудную мелодию, приятную слуху. Зачастую птиц слышно в лесу, там, где редко ступает человеческая нога, но даже если ступит, то синицы, соловьи и прочие не поскупятся наградить путника своим мелодичным пением. И всё-таки как поют птицы? Людям, выросшим в городе, это знание чуждо: моторы машин гудят так громко, что порой птиц не слышно совсем. А даже если слышно, то сами люди предпочитают этого не заметить, ведь, согласитесь, есть дела гораздо важнее, нежели посторонние звуки на улице. Лекция в университете, завал из долгов, повышение на работе, желаемая, но не получаемая высокая зарплата и прочее, прочее, прочее. Знание о пении птиц становится мутным, расплывчатым, нечётким и в конце концов пропадает совсем. Таким образом, в какой-то момент человек даже не задаётся вышесказанным вопросом: «Как поют птицы?». Что ж, у Никки Джонсон, только что приехавшей за город, были все шансы этим вопросом задаться. На улицах было тихо-тихо, изредка нарушали эту тишину побитые, измазанные грязью автомобили, проезжающие по истрескавшейся дороге, да одинокие женщины, хохочущие над какой-то неприметной шуткой. Приятный шелест листвы, пение птиц — лепота! Посмотри же, посмотри на это великолепие, Никки! Нет, не видит! Смотрит только себе под ноги, на которых красовались какие-то старые, по всей видимости, отцовские туфли, да катит за собой эти гремящие, чёрт бы их побрал, чемоданы! Взгляд её стеклянный, задумчивый. Рыжие брови нахмурены. О чём же ты думаешь? Об убранстве нового дома или о грядущей научно-исследовательской работе? Или, быть может, обо всём вместе? Глядя на тебя, Никки, порой так трудно понять, что же творится в твоей голове. Остаётся только предполагать, делая это с неслыханной опаской: а вдруг догадаешься и забранишь? Надеюсь, ты мне разрешишь тебя представить. Внешний вид Никки запоминающийся, хоть её одежда довольно проста и местами изношена. Высокая девушка ростом примерно в сто семьдесят пять сантиметров, носящая чаще всего деловые костюмы светлых оттенков; иногда образ дополняет соломенная, плоская, украшенная чёрной лентой шляпа канотье, придающая тому ледяному, стеклянному взору Джонсон особую выразительность. Её ярко-рыжие, порой кажущиеся красными локоны всегда заплетены в две широкие, не совсем опрятные косы. Лицо девушки усыпано блёклыми веснушками, на щеках едва заметный румянец. Но он, разумеется, меркнет на фоне тёмных кругов под глазами, зелёными, изумрудными, скрывающими столько тайн и загадок. Никки полностью вовлечена в свою работу, так вовлечена, что совершенно не видит происходящего вокруг. Про таких говорят: «Сам себе на уме». И с этим сложно не согласиться: Джонсон действительно большую часть времени проводила в своих мыслях, потому даже её коллеги не могли знать, чего от неё ожидать. Саму Никки это, понятное дело, совсем не заботило: взаимоотношения с коллегами — последнее, о чём бы она стала думать. Тем более — волноваться. Сейчас же её мысли были целиком и полностью о предстоящей возне с переездом: нужно было освоиться в новом доме, распределить все вещи так, чтобы ничто не мешалось, было комфортно работать, да и глаз более-менее радовало. Особенно беспокоилась Никки о своей энтомологической коллекции — десятках рамок с засушенными разноцветными бабочками, не зная, найдётся ли для них подходящее место. Подобное увлечение, кстати, приводило её мать, Элизабет, в лёгкий шок, граничащий с ужасом, однако та не стала препятствовать дочери и позволяла коллекционировать засушенных насекомых столько, сколько она захочет. «Вот я и на месте», — мысленно прокомментировала Никки, останавливаясь перед дорожкой, выложенной камнем, которая вела в новый дом. Здание было выкрашено белым, при чём выкрашено явно лет десять назад: в некоторых участках краска потрескалась и облупилась. Сам дом был внушительных размеров, как и обещалось в объявлении, с террасой и собственным садом. По обе стороны каменной дорожки виднелись клумбы с увядшими цветами, не ухоженные и забытые. Обстановка так себе. Но Никки это не насторожило: та уверенно продолжила путь, минуя почтовый ящик и покосившийся забор с калиткой. Ей было всё равно на запущенность с внешней стороны. Главное, чтобы с внутренней всё было более-менее прилично. — Здравствуйте! — громко и радостно поприветствовала её, по всей видимости, хозяйка этого дома. — Полагаю, вы уже решили приехать насовсем? — Да, это так, миссис Харт, — кивнула Никки в ответ, кое-как протащив чемоданы на колёсиках по неровной плитке, — у меня нет времени думать над тем, подходит ли мне это жилище. Работа, сами понимаете, не ждёт. — Ох, конечно, конечно! Всё именно так! Не переживайте, вы не разочаруетесь: в доме всё соответствует тем фотографиям, что я вам присылала! — защебетала женщина и отворила входную дверь, заботливо впуская Джонсон. — Конечно, снаружи всё кажется весьма плачевным, но, знаете… Предыдущий хозяин уехал много-много лет назад, и с тех пор на объявление откликнулись только вы! Потому я не думала, что этот дом кто-то захочет арендовать, и всё пришло в запущение... Но при желании, конечно, всё это можно поправить! Предыдущий хозяин и не такое делал! Никки кивает каждой фразе, половину пропуская мимо ушей: Маргарет много говорила не по делу. Надо же, имя какое! Маргарет! Сразу представляется какая-то полная тётка-буфетчица, на которую все орут басом, прося чего-нибудь. — Я вчера специально для вас всё прибрала, помыла полы и сняла паутину, — продолжает рассказывать миссис Харт, — но, к сожалению, некоторую грязь здесь невозможно отмыть. В основном на кухне и по углам. Никки в очередной раз кивает, отгоняя фантазии о буфетчице подальше, осматривается. Да уж, на кухне и впрямь всё печально: на некогда белоснежной плите виднелись пятна не то от жира, не то от чего-то ещё, а в паркет, казалось, просто въелась грязь. В стеклянном шкафу пылился ненужный сервиз, создающий иллюзию наполненности. — Прошлый хозяин любил привозить из путешествий всякие безделушки, — с печальной улыбкой сообщает Маргарет, — множество из них так и осталось здесь. «Ясно», — умозаключает Никки, — «помешанный коллекционер». Иронично, ведь она сама коллекционирует рамы с засушенными насекомыми, однако для неё это не являлось чем-то зазорным: как-никак Джонсон служит науке, а образцы бабочек хоть и косвенно, но связаны с этим. В отличии от тех вычурных наборов фарфоровой расписной посуды, что виднелись чуть ли не на каждом втором шкафчике потрёпанной кухни: пользы те не несли никакой абсолютно, судя по всему, ставили их на обеденный стол только по праздникам, и то раза два в год — жалко. Ох, а нужно ли упомянуть эту гору диванных подушек с вышитыми восточными узорами на них, которые постоянно мешались и неприятно кололись? Скажи, странный коллекционер, скажи нам, ну зачем тебе столько? У тебя ещё в спальне их полным-полно! Но до спальни успеем добраться. — Здесь у него была ещё одна гостиная, а вон там — библиотека, но, думаю, вам не будет интересно туда заглядывать, — показывает девушке первый этаж дома Маргарет и спешит уйти на второй. — Почему это? — хмурится Никки, в то время как её голос несколько грубовато прозвучал басом. — Ох, ну, знаете, — замешкалась миссис Харт, краснея и нелепо улыбаясь, — там такой беспорядок, что даже я сама не знаю, что со всеми этими книгами делать… Их там столько, что по пальцам ста человек не пересчитать, стеллажи до потолка, ещё стол посередине, и всё это в сочетании с маленькой, нет, просто мизерной площадью! Ей-Богу, не библиотека, а кладовка! Да ещё и масок каких-то африканских навесил… Рассказ Маргарет о несчётном количестве книг тотчас привлёк внимание Никки к предыдущему владельцу. Может, он и помешанный, странный коллекционер, однако, если он знает толк в литературе, почему бы этим не воспользоваться? Всё-таки Джонсон увлекалась не только наукой, но и искусством, хотя в последнем была исключительно наблюдателем, нежели действующим лицом. — Можно поинтересоваться, кем был прошлый хозяин дома? — О, он был много кем! Путешественником, оратором, писателем, изобретателем… Может, ещё какие-то увлечения были, но это — всё, что я пока о нём знаю. Помню, как он за обедом зачитывал свои записки, по окончанию мы вставали с мест и громко аплодировали! А ещё помню, как он лично мне сувенир из Африки привёз!.. Ах, прекрасное время было!.. — А какие книги он читал? — возвращает её к теме разговора Никки, порядком устав выслушивать ностальгические рассказы Маргарет. — Ой, да много каких! Любовные романы, детективы, фантастику, автобиографические повести… Что ж ещё… — миссис Харт задумалась, устремив свой взор в потолок. — О, энциклопедии любил! Ещё всякую научную литературу читал, только я, правда, не особо в этом разбираюсь… Ещё гербарии собирал! С растениями, найденными в путешествиях! — Достаточно, — Никки не отследила тот момент, когда с её уст вновь сорвался строгий, грубый бас, — я теперь имею какое-никакое представление о нём. Спасибо. — Всегда пожалуйста! — радушно отозвалась Маргарет, кажется, не заметив или пожелав не заметить холодные нотки в голосе девушки. — Можете, кстати, мне звонить, если вдруг помощь понадобится. Ну, знаете, какую-нибудь вещь отыскать, спросить совета. Я этот дом очень хорошо знаю! — Прекрасно. — кротко ответила Никки, чей блуждающий взгляд остановился на настенных часах. — Что ж, теперь, пожалуй, перейдём на второй этаж! Там не так много комнат, гораздо меньше, большую площадь занимают кабинет и спальня. — докладывает миссис Харт, давая надежду на то, что эта нудная экскурсия скоро закончится. По пути Никки успела мысленно подметить, что какой-либо симпатии прошлый владелец у неё не вызывал, чёрт знает, почему. Маргарет отзывалась о нём крайне положительно, со светлой тоской вспоминала моменты, прожитые вместе с ним (кстати, она так и не сказала, кем приходится тому самому владельцу), но похожих чувств у Джонсон не возникало. Быть может, потому что Никки сама предпочла похоронить эти чувства в самых тёмных закоулках своей души, а, быть может, потому что нечто подсказывало ей, что человек этот был не самым выдающимся и впечатляющим. Или же виноваты во всём раздражающие сервизы и восточные подушки. Или же сама Маргарет, которая, чёрт бы её побрал, постоянно лепечет не по делу! Что ни спросишь, всё к одному сводится! «Маргарет!» — орут бесы в голове, чем-то напоминая голодных школьников. Они бегло прошлись по спальне с большой (но наверняка неудобной, как подумала Никки) кроватью, искусственными цветами, которые непонятно для кого и зачем были привязаны крупными букетами к деревянным дощечкам на потолке, и кучей подушек, коими был заполнен весь шкаф (чёртов коллекционер!); после чего наконец посетили кабинет, и тот, о Боги, Никки приглянулся! Он был просторным, хорошо освещённым, с огромным письменным столом, приставленным к стене, — всё, что нужно для работы! Были, конечно, и недочёты: множество бездарно написанных картин с отвратительной композицией, висевших там, где Никки планировала разместить энтомологическую коллекцию, а также скульптуры и сувениры, но это всё не важно, поправимо! — Вспомнила! Он ещё был художником! — просияла Маргарет, взглянув на картину с двумя крохотными птичками. «Так вот, чья это мазня», — саркастически усмехнулась в мыслях (но только в мыслях!) Никки. Наспех обменявшись с миссис Харт парочкой бессмысленных, незначительных реплик и всучив ей деньги, Джонсон уже не могла сдерживать накопившееся раздражение, а потому вежливо, но незамедлительно попросила Маргарет её оставить. «Конечно, конечно, переезд — тяжелое дело! Я зайду к вам завтра! Обустраивайтесь и отдыхайте!» — лепетала женщина, покидая порог кабинета, а после — дома. С уст Никки сорвался вздох облегчения. Никогда, о Боже, ни за что в жизни она не выделит лишнюю минуту этой донельзя болтливой тётке! Мало того, что после длительной дороги Джонсон была безумно уставшей, так ещё и пустяковое общение с малознакомыми людьми высасывало из неё все жизненные силы. Компании раздражали, шутки и громких смех бесили, общественные места отталкивали. Словом, всё в этом мире, связанное с коммуникациями, Никки старалась обойти стороной. Целыми днями безвылазно сидела в своей комнате (когда ещё училась в школе), избегала какие-либо принудительные мероприятия в университете. Но нет, она не боялась людей. Не вздрагивала каждый раз при мысли, что о ней что-то не то подумают, нет. Люди ей были противны.