Обаятельный инфантилизм

Вернёмся к нашей Ро. Признаться, тяжело называть её именно так, зная, что её воротит от такого прозвища, но спешу перед вами оправдаться: «Ро» в моей голове звучит легко, лаконично и мило. Как бы то ни было, настал черёд Руруки. В её непримечательной и беззаботной жизни, подобной плавно текущей реке, наступил неожиданный поворот, резкий спуск, эдакий ветер перемен подул в безветренной засушливой пустыне. Начнём говорить о нём неторопливо, дабы не упустить ни одной малейшей подробности. В тот день маленькая Ро вприпрыжку возвращалась домой со школы (как всегда в полном одиночестве), тихонько напевая под нос задорную песенку, то и дело подбрасывая небольшой школьный рюкзак вверх и ловя его ловкими ручками. Перед тем, как свернуть на нужную дорогу, невзначай прошлась вдоль притягательных витрин детских магазинов с игрушками, заглядываясь на (заветных, кстати) пушистых зверят в красивых одёжках. Их чёрные глазки-бусинки блестели на солнечном свету, манили маленьких девчонок и мальчишек; сами игрушки держали в руках воздушные шарики, крошечные рожки с мороженым и леденцы. «Когда-нибудь это будем мы с тобой, мама», — подумала Рурука, мечтательно и одновременно печально вздохнув, после чего наконец оставила витрины в покое и направилась своей дорогой. Переступив порог дома, девочка вновь оказалась никем не встреченной, но, уже привыкнув, разулась и торопливыми короткими шажками настигла гостиной. Где-то на кухне бухтела мать, по всей видимости, разговаривая по телефону и жалуясь на жизнь. Обычно Рурука не подслушивала, не имея привычки «греть уши», но сегодня её любопытство разгорелось ярким высоким пламенем из-за интонации, тех возгласов, коими разбрасывалась мама, излагая мысль. — Не могу я больше так жить, не могу! Всё, долой это всё! Я должна двигаться дальше, должна поставить себе новую цель, новую мечту! Американскую мечту! — с непривычным жаром в голосе восклицала она. — Надоело сидеть на одном месте и оплакивать прошлое! Надоело! Что я, не полноценная личность, что ли?! Полноценная! Ещё какая! Всё, прямо сегодня собираю чемоданы и уезжаю! Покупаю билеты, нахожу дом, начинаю новую карьеру! Рурука тихо, сдавленно ахнула, и в её глазах заплясали искорки. Но тут же затихли, когда девочку посетила следующая мысль: «Мама уезжает? Одна? Без меня?» — её розоватые ладошки побледнели и задрожали. «Что же со мной будет? Что же?.. Мама, не бросай меня! Не бросай!» — маленькая Ро прерывисто дышала, не замечая, как по щекам катятся слёзы. Короткий вдох, ещё один вдох, длинный выдох, и так по кругу. Рурука застыла подобно восковой фигуре посреди гостиной, лямка рюкзака выпала из её рук, и сумка шумно ударилась об пол. «Не бросай же!» — мысленно кричала девочка, ватные ноги которой постепенно сгибались, не в силах её удержать, и вскоре та уже сидела на паркете, скрючившись, задыхаясь. Ро знала, что маме на неё всё равно. Что та не уделяет ей совершенно никакого внимания, что ту абсолютно не волнует то, что творится с дочкой в школе, что над ней смеются, дёргают волосы, что Рурука, пытаясь произвести на других девчонок впечатление, выполняет опасные задания «на слабо», перебегая через дорогу на красный. Ро знала, но отказывалась в это верить. Отказывалась взглянуть в глаза правде. Кормила себя на голодный желудок смутной, наивной надеждой на то, что она всё же дорога маме. Что та её полюбит, когда Рурука сможет проявить себя в чём-то. Все родители ведь любят своих детей, правда? Но сейчас Ро и эту надежду потеряла. «Собираю чемоданы и уезжаю» — сказано в единственном числе, а, значит… — Ро, немедленно собирай свои пожитки! Завтра уезжаем! Бери только самое необходимое, места в чемоданах всего ничего. — раздался строгий голос матери выше, и девочка тотчас подняла голову, открывая вид на своё заплаканное, испуганное личико, на котором промелькнула тень изумления и счастья. — Чего на полу разлеглась, как тряпка? Вставай давай, времени мало у нас. Рурука немедленно поднялась, отряхнулась и помчалась в свою комнату, прихватив рюкзак. Боги, маменька её не оставила! Они уедут вместе! И начнут новую жизнь! Небрежно, одним движением вытирая с щёк слёзы, Ро улыбалась. Улыбалась так радостно, так нежно, так счастливо, будто только что отведала самого вкусного мороженого в мире, нет, не так, будто только что прочла новый выпуск журнала, нет, снова не то… Не с чем сравнить! Мама её всё же любит.

***

Итак, пока Рурука торопливо комкает вещи и запихивает их в чемодан, я наконец-таки полноценно её представлю. Невысокая, милая девочка с ростом в районе ста шестидесяти сантиметров (на что её одноклассники с сарказмом хмыкали: «Ясно, полторашка»), чудным, кукольным телосложением и бледно-фарфоровой кожей, не познавшей загар. У Ро были большие, будто удивлённые (при чём всегда) тёмно-карие глаза, напоминающие угольки, с густыми, длинными, кое-где слипшимися ресничками, светлеющими на концах. У неё были короткие, роскошные волосы шоколадного (или каштанового) цвета, доходившие до плеч; их пряди Рурука довольно часто украшала пёстрыми заколочками с бабочками, стрекозами, цветочками и прочими. Одежды у Ро было совсем не много: большая часть стала критично мала и лежала без дела, меньшая же… В основном, наоборот, велика, так как досталась от матери, однако даже при таком печальном стечении обстоятельств Рурука находила, что надеть. Зачастую это было одно бледно-лавандовое платье в клетку вишнёвого цвета (в котором она и была чуть позже), школьная форма, состоящая из плотного тёмно-синего пиджака, юбки и белоснежной рубашки с шелковистым бантом; изящные кружевные брючки, купленные в детском отделе, и лёгкая курточка. Иногда, конечно, этот гардероб пополнялся, но перечислять всё это было бы утомительным занятием как для меня, так и для читателя. Стоит отметить, что Ро была довольно симпатичной, хоть её черты лица и были предельно детскими, а глазки наивно блестели всякий раз, когда ей показывали простенький фокус с монеткой. У Руруки было какое-то своё обаяние, особенное, не похожее на то, что люди привыкли считать привлекательным. Нет, даже не привлекательным, а женственным. Именно женственность у Руруки отсутствовала (ведь она, понятное дело, была ещё подростком), и появляться в ближайшее время не собиралась (а, быть может, и в далёком будущем тоже). Ро была неуклюжа, рассеянна, не пыталась воспроизвести модельную, элегантную походку, встречая какого-нибудь симпатичного мальчика (что мы, разумеется, ещё обсудим), потому что попросту никогда не смотрела телевизионных передач, принятых считать женскими, девчачьими; никогда также не задумывалась о том, чтобы уговорить мать купить первый бюстгальтер (хотя сверстницы его уже имели), мечтая лишь об игрушках и новых журналах. Но даже несмотря на свою инфантильность, детскую наивность и простоту Рурука сохраняла свой шарм. Изюминку. Правда, изюминку эту был способен разглядеть далеко не каждый. Ро нелепо ползает по всей своей комнате на четвереньках, ища потерянный носок. В коридоре на неё орёт мать, прося поторопиться, иначе они опоздают, и, вот, девочка наконец его находит. Подпрыгивая на одной ноге, натягивает на стопу, после чего пулей вылетает из комнаты. Как вы уже догадались, наступил день отъезда. Пока Рурука и её мама спешат на нужный автобус, расскажу вам ещё кое-что интересное. Ро была довольно влюбчивой. Стоило ей увидеть какую-то малейшую, незначительную деталь, что безумно цепляла и дурманила девочку, так она сразу без памяти влюблялась. Конечно, влюблённостью это назвать было весьма трудно, скорее — сильной симпатией, однако вспыхнувший интерес угасал так же быстро, как и появлялся. Разберём этот интереснейший феномен на примере. Вот, торопливо проходит в коридоре, казалось бы, ничем не примечательный парень (да, именно парень, ведь Руруку больше цепляли мальчики из старших классов), его лицо смазано мелькает перед вашими глазами, и… Всё! Не успели вы толком-то его разглядеть, как богатое воображение уже дорисовывает картину: высокий парень атлетического телосложения с тёмными, ухоженными волосами, глубокими салатовыми глазами, чудесным прямым носом и тонкой линией губ, в опрятном пиджаке и с школьной сумкой, спешно накинутой на плечо. И Рурука, полностью полагаясь на свою фантазию, влюблялась в этот облик, эти крепкие плечи, такие же детские, как у неё, глаза. Долго не могла уснуть ночью, ворочаясь в постели и представляя, как признается в симпатии объекту своего обожания, как тот примет её чувства и будут они жить долго и счастливо. А на утро приходила в школу раньше, чем обычно, надеясь отыскать того самого, чьё имя она даже не успела узнать, и… Глубоко об этом жалела, ведь, сталкиваясь с тем парнем в коридоре снова, наконец-то могла разглядеть его черты лица получше. Вроде бы те же волосы, тот же нос, те же губы, но перед ней совершенно другой человек! И глаза у него, как оказалось, не салатовые, а тёмно-карие! И пиджак неопрятный какой-то, и голова грязная, и вообще он урод какой-то! «Нет-нет-нет», — мотала головой Рурука, — «он так не выглядит! Так не выглядит! Я себя обманываю!» — и всеми силами пыталась увидеть в том чуждом лице что-то родное, что видела в своих фантазиях. Что, к сожалению, не выходило, и Ро грустно и злостно выкидывала полюбившийся образ парня на помойку, словно ребёнок, избавляющийся от игрушки, с которой стало скучно играть. И что самое интересное, так было у Руруки всегда. То она без памяти влюблялась в один день, то уже ненавидела и плевалась в сторону своего бывшего объекта воздыханий в другой. Если не внешность у него неладная, то что-нибудь другое. Обязательно находилось то, что не устраивало Ро. Вот, например, ещё один парень из старших классов, симпатичный высокий блондинчик с веснушками, увлекающийся спортом. В какой-то день он сказал (о Боги, как он посмел!), что «с мамой под ручку ходят только глупые малявки», после чего Рурука была готова прямо-таки разодрать его смазливое, вдруг ставшее уродливым лицо. Ладно, может, не сразу после этого, а после того, как вскрылась вся его садистская, гнилая, омерзительная натура, как стало понятно, что тот любит издеваться над маленькими девочками, отбирая у них леденец (и не только). Но такие случаи, конечно, были очень редкими. В основном Ро не устраивала внешность, походка, жестикуляция, словарный запас. Визуальная составляющая была самой главной для неё. Если в один день парень, приглянувшийся ей, пришёл с не помытой головой, Рурука устраивала из этого целую трагедию вселенского масштаба. Конечно, когда читаешь сказки про принцев на белом коне и подростковые журналы, хочется, чтобы всё было идеально. — Мама, ты же говорила, что мы уезжаем, — робко напомнила Ро, когда они подходили к аэропорту. Мать ничего не ответила, тихонько хмыкнув, и прищурилась, разглядывая что-то вдалеке. Тем не менее девочка продолжила выпытывать правду. — Мы улетим куда-то далеко-далеко? Куда? Снова никакого ответа. Рурука случайно спотыкается о развязавшийся длинный шнурок на своей чёрной лакированной туфельке, падает и больно ударяется об асфальт коленкой, испуганно вскрикнув. Мать её торопит, сильно, неприятно дёргая за рукав платья, и Ро, не оправившись от жгучей боли, спешно завязывает шнурок в двойной небрежный узел (который, к слову, через какое-то время опять развязывается), боясь, что мама не станет ждать и уйдёт без неё. Наконец, проникнув в аэропорт, миновав множество маленьких бестолковых, но очень цеплявших Руруку, магазинчиков со всякой всячиной, сувенирами и закусками (девочка даже засмотрелась на одну забавную статуэтку); пройдя проверку багажа, они буквально запрыгнули на нужный рейс, глубоко дыша и откашливаясь от чрезмерной спешки. Ро всё ещё не понимала, куда они собираются лететь (по всей видимости, проигнорировав оповещения в аэропорте из-за боли в животе и покалывания в боку), однако её несомненно радовал тот факт, что они будут вместе. Мама не бросила её, не оставила одну в доме. Разве это не самое главное? «Как мне хочется, чтобы и дальше нас ничто не разлучило», — подумала Рурука, поглаживая свой разболевшийся живот, как бы успокаивая его и призывая затихнуть. Спустя какое-то время неугомонная Ро лезет в свой небольшой рюкзак, дабы достать оттуда дневничок в милой плотной обложке (какая обычно бывает у фотоальбомов) — подарок на день рождения, как вдруг мать, видя огромную коробку конфет, выглядывающую из сумки, недовольно буркнула: — Ро! Я же просила брать только самое необходимое! И резким, грубым движением вытаскивает коробку. Но вместо конфет внутри находит молочные зубы, аккуратно распределённые по ячейкам. Рурука нелепо улыбается, хихикая. — Фу. Мать тотчас засовывает её обратно, видимо, решив оставить коллекцию зубов дочери в покое. А Ро как ни в чём не бывало открывает почти не тронутую книжечку и бегло осматривает одну-единственную запись: «Дорогой дневник, сегодня моя мама подарила мне тебя. Я буду писать здесь свои мысли. Мы ели вкусные (зачёркнуто) вкусный бисквитный торт со взбитыми сливками. Если бы я могла кушать каждый день только сладкое, так бы делала». Рурука улыбается, вспоминая приторно-сладкий вкус десерта, и добавляет в дневник новую запись: «Дорогой дневник, сегодня мы с мамой улетаем куда-то. У нас будет новый дом, а у мамы будет новая работа. Мне не терпится узнать, где мы будем жить! В аэропорте я увидела много разных прилавков с едой и безделушками. Там была деревянная фигурка смешного жирного дяденьки. А ещё там были пончики с разноцветной глазурью и посыпкой. Хочу пончики». Напоследок девочка рисует сиреневым маркером, который имел едва уловимый аромат черники, пончики, торт и статуэтку. Счастливо улыбается, захлопывая книжечку, и прикрывает глаза, дабы провалиться в дремоту, где сможет увидеть маму и себя в новом доме.

***

Безмолвие, повисшее в просторной комнате, где настенные часы уже давным-давно перестали раздражающе тикать. Несколько заполненных ненужным барахлом (в его числе: полотно с отвратно нарисованными снегирями, донельзя вульгарная, как считала Никки, скульптура женщины преклонного возраста, чья грудь была неестественного размера, пара фарфоровых лебедей, деревянных оленей и ещё много-много всякой всячины) коробок, которых ждала участь быть выброшенными на помойку. Аккуратные бежевые рамочки с засушенными бабочками всех форм и размеров, красующиеся на стене, которую нежно освещали лучи заката. Никки довольно вытерла влагу со лба тыльной стороной ладони. «От барахла в кабинете избавилась — уже хорошо», — подвела итог колоссальному труду Джонсон, оценивающим взглядом осматривая всю комнату, — «работы предстоит ещё много, но на сегодня, пожалуй, достаточно». Оставшуюся часть дня — долгий, томный вечер Никки решила потратить на что-то не перетруждающее, незначительное, лёгкое, и она это «что-то» (эдакую жвачку для ума) быстро нашла, вспомнив про библиотеку, где, по словам миссис Харт, хранилось несчётное количество самых разных книг, будь то детективы, фантастика или научная литература. Войдя в тесную комнату, походящую скорее на кладовку, Никки закашлялась от огромного количества пыли, которую она случайно задела рубашкой, проходя мимо стола, и всё взметнулось, разлетелось по сторонам. Но Джонсон не отступила, решив исследовать это интереснейшее место уже в компании мокрой тряпки, сжатой ладонью. На одном из стеллажей виднелась какая-то деревянная табличка. Протерев её от пыли, Никки увидела следующую надпись: «Джеймс Бойер — великое будущее мировой литературы!», после чего наивно подумала, что речь идёт о каком-то знаменитом писателе, о котором она, конечно же, никогда не слышала. Из писателей девушка, пожалуй, хорошо знала только Жюль Верна, коим одно время с интересом зачитывалась. Ладно, любила ещё Эмилио Сальгари. Но дальше свой кругозор не расширяла: не могла найти пригодного для себя чтива, как бы тщательно ни искала его на прилавках книжного магазина. Так вот, возвращаясь к интересующей нас табличке. Никки не знала личности упомянутого Джеймса до тех пор, пока, отчаянно копошась на полках в поиске научной литературы, не наткнулась на пожелтевшие листы в линейку, сшитые между собой белыми нитками. «Ручная работа», — сразу поняла девушка, прочитав написанное синей ручкой имя, упомянутое выше, что красовалось на титульном листе. Осторожно перелистнув страницу (боясь разорвать никудышный переплёт), Никки наткнулась на выразительный заголовок «Мои письма тебе». «О, Линда, моя Линда! Твои волосы всплывают в моей отрывчатой, смутной памяти, представляясь элегантной ностальгической соломой, какую, бывает, косят фермеры ранним утром, а я за этим наблюдаю из-под кустов своими детскими, горящими глазками!» — на этом моменте Джонсон невольно издала саркастический смешок. — «Так хочется, несомненно, хочется коснуться этой соломы своими руками, сгрести в большую охапку, гладить, вдыхать прелестный девственный аромат! Но нельзя, нет, нельзя, фермеры не позволят! Такая же ты неприступная, такая же колкая, неотвратимо желанная, моя Линда! Я хочу подарить тебе все свои записки, все свои антикварные находки из Африки, самого себя, в конце концов, но тебе оно всё не нужно! Милая, я уверен, ты и сама не понимаешь, чего хочешь, или же понимаешь, но благополучно об этом молчишь, желая видеть мои страдания, желая видеть ту истому, ту тяжесть в моих глазах, которыми я гляжу на тебя, огнём которых опутываю всё твоё тело! Послушай, милая Линда. Мы больше не дети. Нам больше не за чем играть в догонялки, «кошки-мышки», больше не за чем дразнить друг друга дурными гримасами и убегать в закат! Мы взрослые люди! Твои все подружки уж замуж давно вышли, так чем же ты хуже?! Почему отвергаешь одного-единственного достойного, нужного, чудесного, когда он так рядом?! Линда, я постоянно мчался за тобой! Как тот самый вечно опаздывающий пассажир, еле-еле догоняющий свой поезд, запрыгивающий в самый последний вагон! Я устал от этого, Линда! Ты останешься навеки моим ирисом, розочкой, ландышем, помни это! Но я должен поехать на новом поезде, по новому маршруту, в новую жизнь! Так прощай же!

С любовью, тоской и отчаянием, твой Джеймс».

«Какая же это бредятина», — выдала по окончание сопливого, нескладного чтива Никки, бурча себе под нос, — «но, должна признать, бредятина довольно занятная. Читать про то, как он сравнивает волосы с какой-то там «элегантной ностальгической соломой», забавно, учитывая то, что далеко не каждая женщина оценит такой комплимент. Можно было бы сравнить волосы с шёлком или атласом, в конце концов, но никак не со скошенной фермерами соломой…» — девушка перевела взгляд с пожелтевших страниц на деревянную табличку. — «Но более занятно, конечно же, то, что этот Джеймс, по всей видимости, страдает от завышенной до небес самооценки, считая себя «единственным достойным мужчиной» и заказывая вот такие таблички. Или, быть может, самостоятельно изготавливая их. Впрочем, это не столь важно. Гораздо важнее то, что он, кажется, был прошлым владельцем этого дома. Тут всё сходится: антиквариат из Африки, эти записки, о которых говорила Маргарет… Несомненно, это точно он». Никки едко усмехнулась. Да уж, интересный чудак: коллекционирует всякий хлам, рисует картины с неудачной композицией, которые потом признаются шедеврами такими людьми, как миссис Харт; пишет странноватые записки, считает себя гением. Поэтому тоненькую книжечку Никки решила не выбрасывать. Почитает ещё как-нибудь на досуге, в один из таких долгих вечеров, когда не хочется ничего делать. Такое нескладное, непонятное чтиво, пытающееся казаться превосходным, веселит. Джонсон бы сравнила это веселье с тем, что люди испытывают при походе в цирк уродов, однако даже уродов становится жалко по сравнению с этим. Быть может, Никки чересчур жестока. Нет, не может, а так оно и есть: она никого не жалела (упомянутые выше воображаемые уроды не в счёт: речь идёт о реальных людях, её окружении), говоря прямо и откровенно, пронзая обидными словами, ведь ей не за чем и некого жалеть. Ведь люди, напомню, ей были противны. Девушке было тошно ходить в подростковом возрасте со всеми в кино, слышать, как неприлично, громко чавкают попкорном дети на передних рядах; тошно прогуливаться по забитому зеваками музею, где ничего стоящего и заслуживающего внимания не происходит. Да что уж там, тошно было даже в магазин за продуктами зайти. Настолько Никки презирала и не любила людей. Но одним человечком она всё же восхищалась. Одного человечка она искренне любила, искренне о нём волновалась и с теплотой о нём думала. О нём Никки, конечно, вспомнит чуть позже. А пока что она устало завяжет поясок своего длинного махрового халата в ванной, негромко шаркая белыми тапочками, выйдет в коридор и намеренно обойдёт стороной вычурную спальню, направившись к дивану с простынёй и одеялом в гостиной. Позволив тяжёлым векам опуститься, погрузится в страну Морфея, отдаваясь сладкому и долгому сну. Завтра будет насыщенный день.