Обретая себя

Твое имя скребет металлом в зубах - Громыхает набатом у сердца. Отпечатано болью в серых глазах И жжет глотку вместо черного перца. Я спокоен и тверд, по-другому – никак, Ты же знаешь, здесь иначе – отъеду. «Я давно лишь сплошной синяк», - Объясняю очередному соседу. Удар. Боль. Это - мой кислород. Как чужой ор свыше ста децибел. И скривив окровавленный рот, Помню только: «Я люблю тебя, Дел».

Время уходить

      Тусклый свет лампочки в одиночке едва давал разглядеть кривые строчки, написанные явно впопыхах. Уэйн щурился и проговаривал про себя слова, которые едва до него доходили. Почту раздавали раз в неделю, это его последнее письмо, он просил выяснить у Орландо день рождения Дел. Опоздает на четыре дня – обидно, но не критично. Завтра, двадцать пятого июля, Уэйн уже будет мчать вместе с директором и лучшим другом в Броктон прочь из этого гадюшника. В последнее время Орландо совсем не упоминает Дел. Раньше он писал, что видел ее мельком, пока безносый папаша совсем не съехал с катушек и не перевел девушку на домашнее обучение, заперев в их дыре.       Как она? Злится и проклинает его за то, что он втянул их в это приключение или же ждет, когда он приедет за ней? Он плохо помнил, что было после того, как ее у него забрали, как дебил-папаша что-то говорил, полоснув ножом по его лицу. Даже ни черта не почувствовал, думая только о том, как добраться до Дел. Очнулся уже в больнице с забинтованной рукой и раскалывающейся башкой. После был суд и беспробудное отчаяние: он не увидит ее три года. Уэйн почти не помнит первые дни после заключения. В какой-то момент даже показалось, что Дел ему просто привиделась, что не успел выбежать из горящего дома и, надышавшись угарным газом, словил галлюцинации. Только маленькая подвеска с именем, которую он каким-то чудом сумел увидеть и сохранить, молча укоряла его за эту слабость.       Джеллер приперся в первую же субботу свиданий, чтобы опять толкнуть душеспасительную речь. Не то, чтобы это сильно помогло, но старый коп был прав: как только он выйдет, у ее папаши больше не будет возможности им препятствовать. Уэйн сделает все, чтобы никто не смог им помешать. Эта мысль дала новые силы и держала на плаву все это время, не давая загнуться окончательно. С ней он открывал глаза утром под гнусавый голос охранника, орущего: «Подъем, ублюдки!», перед сном перебирал по крупицам их недолгое путешествие, и с ней же вставал после каждого, казалось бы, последнего сокрушающего удара, после которого никто не вставал. Уэйн не мог дать себя сломать, не мог дать себя убить, зная, что где-то есть Дел, которой нужна помощь, которая, возможно, ждет его.       Как-то в очередной раз прокручивая в памяти их моменты, он вспомнил, как после танцев, перед тем как на него напали, Дел сказала: «Мы не говорили о том, что будет дальше». Тогда у него не было ответа, была цель: забрать машину, увидеться с матерью и уже по ходу дела решать остальное. Сейчас его цель – забрать Дел. Если ей это нужно, если она захочет. Об обратном он даже боялся подумать, просто не мог представить, что тогда будет делать. Без отца, матери, дома и… Дел. Тоже, как брат, пойдет в морпехи убивать людей? Вероятно, там его, наконец, и пристрелят, как бешеную дворнягу.       Но если все-таки ждет. Что тогда? Ну заберет он ее, выкрадет, отобьет, выгрызет у ее чокнутой семейки, что тогда? Что он может ей предложить? У него даже дома нет, он - преступник, мотающий срок, без образования, денег и перспектив. Что ее ждет с ним? Какая-нибудь лачуга, наподобие той дыры, где она живет и загубленная юность? Официантка-наркоша с вагоном сожалений, так, вроде, было? Конан Варвар бы на это опять сказал, что Уэйн ищет цивилизацию, что думает о неестественных вещах. Но он ошибается: ему не нужна цивилизация, она нужна Дел. А Уэйну лишь необходимо, чтобы та была довольна. Дел же хотела стать мэром, хотела вырваться из той трясины, куда ее загнали. Она умная и не должна потерять себя в серости Броктонского гетто. Путь варваров не для нее. Он готов, готов сделать все, что она захочет, принести ей, как тогда чертовы деньги за печенье и возможность стать ее парнем, только бы ей было хорошо, только бы ее большие карие глаза смотрели на него так же, как тогда на танцах. У него было время, чтобы все обдумать - целых три года. Сейчас, сидя на узкой жесткой кровати с письмом Орландо в руках, Уэйну казалось, что он готов ко всему: в одном шаге от свободы, на расстоянии двух обысков, трех рамок и пяти охранников от выхода, в тридцати двух часах от Броктона и от… Дел. - Маккалоу! Готовься на выход к Большому, - басит охранник вечерней смены.       Уэйн встает с убогой койки, заправленной серым застиранным покрывалом. На ней он проведет последнюю ночь, чтобы больше никогда не вернуться – никаких сожалений. Заложив руки за спину, встает у стены возле двери. Грузный черный охранник выводит его из камеры, чтобы отвести к Большому – начальнику этой богадельни. Там ему зачитают его права, ограничения на ближайшие годы, попросят расписаться и пожелают больше никогда не встречать его задницу в этих стенах. Даже здесь Уэйн умудрился доставить немало проблем, но его это не волнует – мыслями он уже далеко в Броктоне возле дома хрупкой кареглазой девчонки, имя которой кричал до последнего, ползя по пустой дороге.