Обретая себя

      Дел сидит на диване, замерев и не сводя огромных глаз с Уэйна. В голове никак не может сложиться два факта: похоронка и то, что брата Уэйна зовут Адам. Взаимосвязь между ними определенно есть, но Дел настолько ошарашена, что пока не может ее уловить. Ватная голова выдает тупую шутку, по типу «вместо Уэйна его родители ждали Еву?», но благо ей хватает благоразумия ее не озвучивать, там даже ударение другое, если на то пошло. Утренний мыслительный процесс непосилен для Дел. – Так, давай сначала, - сбрасывает оцепенение девушка, сколько ж можно тупить.– Тебе пришла похоронка. На имя Адама. Который твой брат. Так? Уэйн, продолжая гипнотизировать зеленую бумажку в руках, только кивает. – Тот самый брат, который пиздил тебя просто так до полусмерти, я правильно помню? – массируя виски, уточняет Дел. Уэйн лишь дергает плечом. Видя его реакцию, а точнее практически отсутствие оной, Дел глубоко вздыхает, заранее смиряется с неизбежным, и осознает две вещи: поездку в Техас только что похерила зеленая бумажка с дебильным красным штампом; Уэйна срочно нужно выковыривать из его бетонных стен (ну или из скорлупы, учитывая, что этот динозавр до сих пор сопротивляется интернету). – Как они вообще тебя нашли? В смысле, ты же из Броктона, откуда они узнали этот адрес?       – Я же отмечаюсь ежемесячно после тюрьмы, как мне сказали, надо еще года два быть в поле зрения, чтобы проблем не было. Мне хотели штраф влепить за то, что переехал без уведомления. Но мистер Тернер помог – предоставил им приглашение на работу, я же официально устроен. Дел морщится, от бюрократической дичи и отнеприятного царапнувшегоосознания: она не знала о его трудностях. Конечно, помочь со всеми дурацкими бумажками у нее вряд ли бы получилось, и Уэйн скорее всего просто не хотел ее волновать лишний раз, но укол обиды проигнорировать выходит с трудом. – Куда надо ехать? – поймав его озадаченный взгляд, Дел деловито поясняет.– Ну там похороны с выстрелами – он же военный, в кино их так хоронят; священник, который речь толкнет, рыдающие сослуживцы – где это все будет происходить? – Похоронка из Штаба Пайн-Блафф в Миссисипи. – Ну, в этот раз пилить не через хренову тучу штатов, – сама себе кивает Дел и не глядя на парня, поднимается.– Пойдем поедим и будем собираться. Пригвожденный к дивану Уэйн затравленно смотрит ей вслед.

***

Невзрачная старушка Альмера бодро несется по дороге с почти котячьим урчанием. Понтиак действительно привлекал бы слишком много ненужного внимания в отличии от простенького рядового седана, хоть и с сердцем самурая, как говорит Уэйн. Дел не страшно, но самая первая их поездка оставила неизгладимые впечатления. Ее подхлестывают азарт и эйфория, словно они снова уносятся от погони, а впереди жуткая, но такая притягательная неизвестность, что нет ни сил, ни желания повернуть назад. Даже путь в Титусвилл был не так наполнен адреналином (хотя и там приключений хватило), как их поездка во Флориду за Понтиаком. И плевать, что не Техас, плевать, что путешествие не будет долгим, именно ради этих ощущений, общей дороги с Уэйном, она работала в гребаном баре на износ. Только чужое молчание и сведенные брови сильно беспокоят и не дают подступиться. Дел не чувствует себя бездушной овцой за то, что не испытывает сожаления из-за смерти его брата. Этого Адама она лично не знала, а то, что рассказывал о нем сам Уэйн, может вполне соотнестись с тем, что именуется «возмездием» и «кармой». Но у ее парняочевидно другое восприятие смерти родногобрата, и Дел понимает, что должна с этим считаться. Представить себя на месте Уэйна получается с трудом.Да, у нее целых два брата, и, хоть их взаимоотношения носили скотский характер, до убиения они не доходили. Узнай, что с одним из полудурков что-то случилось – она бы точно не была в порядке. Скорее всего рванула бы в Броктон, хотя сейчас Дел даже представить подобное тошно. Поэтому перед ней ни секунды не стоял вопрос о поездке в Пайн-Блафф. Дел честно плевать на Адама и его смерть, но не на чувства Уйэна, которому нужно проститься с последней частью своей семьи. Долбанутуюмамашку Дел за семью не считает. Та даже не соизволила слез в голос подпустить, когда Уэйн позвонил и сообщил о смерти Адама. Удивительно, что вообще трубку взяла. Тупица лишь повтирала, что это жизнь и так бывает, и еще Бог знает какое дерьмо. Поднять жирный зад и доехать, чтобы попрощаться с сыном, которого сама же родила, возможности, конечно же, не нашлось. Хоть Дел и была прекрасно осведомлена на счет материнской любви этой стервы, но тут даже ее пробрало. Она обещала себе держаться, чтобы лишний раз не бередить раны Уэйна, но сдержать длинной тирады о матерях-ебенях не смогла. Дел искренне пожелала дерьмородительнице налакаться своего вонючего винища и грохнуться в бассейн, где крокодил ее ебантяя-пасынка откусит ей кусок жопы. Но Уэйна жаль, по-настоящему жаль. Человек, который так сильно ценит семью, что тянется к сучей мамаше, переживает из-за кончины отца, а теперь еще и брата, хоть тот и урод, получает только равнодушие и потери. Дел понятия не имеет, что нужно говорить в таких случаях, тем более, Уэйну – его личность для нее по сей день загадка психоневролгии, на какие архетипы не раскладывай, как таро не мешай и звезды по гороскопу не высматривай. Но попробовать поговорить ведь можно? Даже если он поначалу не захочет откровенничать, она хотя бы даст понять, что готова слушать. Дел некоторое время косится на ушедшего в свои мысли парня, неуверенно закусывает губу, размышляя с чего лучше начать. – Давно хотела спросить…– приходится прокашляться из-за долгого молчания, зато Уэйн сразу выпадает из хмурой задумчивости. – Татухи… Что они значат? Для чего ты их набивал? – Просто прикольно, – не сразу отвечает Уэйн и выглядит при этом смущенным. –Прикольно и все? –недоверчиво щурится Дел, глядя на его профиль. – Ага. – Не гони, по любому есть какая-то предыстория. Или значение. Или память. Я сейчас все разгадаю! – шутливо пихает его в плечо девушка, и не думая отступать. – Начнем с якоря… Ну, хрен с ним, пусть будет метафора о долге, предназначении… или, наоборот, о надежде – если ты его видишь поднятым. Что? – улыбается Дел на его удивленный взгляд. – Не смотри на меня так, я в баре работаю, знаешь там сколько чудил с партаками? Они тебе и не такое о своих картинках наплетут. Так, дальше птицы. Ну, я почти нихрена не знаю о твоем прошлом, поэтому самое дебильное предположение может оказаться верным… Хотел стать орнитологом? Уэйн откровенно ржет над глупой шуткой, и сама Дел не может сдержать хихиканье. – Цифры – какая-нибудь важная дата, или не знаю…. Пять слэш пять… Вряд ли ты всратый поклонник неправильных дробей. Может, оценка качества какой-нибудь херни типа «разбил пять хлебальников из пяти» или что-то такое. Ну как? Что-нибудь угадала? – Почти все, – посмеиваясь, кивает Уэйн. – Профи, – победно бьет себя кулаком в грудь Дел, и тут же поворачивается всем корпусом к Уэйну. – А если серьезно? Кто хоть набивал? Он молчит так долго, что Дел уже не надеется на ответ. Беззаботное настроение постепенно проходит, но она знала, что будет непросто. Главное начать. И пробовать, пробовать, пробовать… – Мне их бил один и тот же человек, – Дел замирает, когда слышит его тихий голос, боясь спугнуть. – Парень, которому отец как-то помог – не помню уже с чем, но он был у нас дома пару раз. Дрейк. Мы с ним заобщались – ему зашла моя музыка. – Не та ли трешовщина, которую ты включал, когда мы только встретились? – не может сдержать смешка Дел. – Да, она, – дергает уголком рта Уэйн, – Тогда они набилмне первую – якорь. – Сколько тебе было? – Тринадцать.       – Проблем не было?       – Нет. Хотя я честно думал, что батя распсихуется и вломит мне, - он слегка усмехается, качая головой. – Но не потому, что я набил себе партак без разрешения, а из-за самой тату.       – Из-за якоря? Почему?       – Ну, я его и выбрал, потому что он был набит у отца. Он еще его называл оберегом от глупости, правда, всегда добавлял, что не помогло. По молодости служил во флоте, пока его не турнули из-за драки со старшим.       – Кто бы сомневался, – бормочет Дел, но Уэйн слышит и только усмехается.       – Поэтому для него вся эта символика была типа сильно важна. Он даже как-то Адаму задал нехилую трепку, когда тот стянул его часы – какой-то то ли подарок сослуживцев, то ли награда. Один хрен, было понятно, что на эту тему его лучше не злить.       – Ничего тебе не сказал?       – Посмотрел косо и спросил в честь чего.       – И что ты ответил?       – Правду, – пожимает плечами Уэйн. – Ну и то, что тоже типа оберег. Отец сказал, что может хотя бы мне эта хрень поможет.       – Помогло? – приподнимает бровь Дел, усмехаясь.       – Не очень, – фыркает Уэйн.       – А с птицами что?       – Ну, птицы мне правда понравились…       – Я знала! Все-таки орнитолог! ¬– восторженно хлопает по колену Дел.       – Ага, – хмыкает Уэйн, – Сначала набил на сгибе локтя, потом понял, что нужна вторая.       – И что совсем никаких ассоциаций? – Первая была почти сразу как вышел из больницы после… После ухода Адама, – Дел видит, как тяжело дались ему эти слова, как он снова нахмурился и покрепче стиснул пальцы на руле.       – А вторая? – спустя несколько минут решается она на вопрос. Ей не хочется давить на него и разматывать внутренности насильно, но, Дел знает, что поступает правильно, настаивая на разговоре. Ему он нужен, особенно сейчас.       – Тогда не думал, – качает головой Уэйн, поджимая губы. – А сейчас?       – Не знаю. Может и мать. Оба же свалили. Летуны хреновы, – отрывисто бросает Уэйн, стискивая зубы. Дел даже передергивает от его тона, хотя очевидно, что его злость направлена не на нее. Она лихорадочно соображает, потому что сейчас Уэйн либо закроется, утопая в своем гневе и чувстве вины, либо… Нервно зашарив по боковой панели, Дел вдавливает кнопку стеклоподъемника, высовывается из машины почти наполовину и истошно орет, прямо в тихие сумерки трассы:       – ДА ПОШЛИ ВЫ НА ХУ-У-УЙ! – последнюю гласную она растягивает, пока дыхание не заканчивается окончательно.       – Ты чего? – очумело переводит на нее взгляд Уэйн, когда она снова плюхается на сиденье. Он даже съехал со своей полосы, благо трасса почти пустая.       – Да нахуй их, этих летунов. Думаешь им было дохуя жаль, когда они сваливали? Или может, задумывались, что своим уходом причиняют боль на долгие годы, а не как будто пластырь отодрать?Хер там! Нахуй их, Уэйн. Они ушли не потому, что те, кто был с ними рядом – дерьмо, а потому что они сами – дерьмо. И всю свою дерьмовую натуру они больше не могли выносить с теми, кто с ними не схож, а пошли искать таких же дерьмодаунов, чтобы радостно друг друга обмазывать, - запыхавшись, выдает целую тираду Дел.       – Я не…       – Пошли их, Уэйн. Открой окно и пошли. Просто сделай, – она пытается говорить убедительно, но совершенно не уверена в том, что он послушает. – Или давай вместе? С удовольствием пошлю их еще раз, особенно твою мать. Несколько секунд ей кажется, что ничего не получилось, и он решил, что она просто ебнулась, и вообще – что это за идиотская терапия, кино пересмотрела, Дел? Но Уэйн, ее Уэйн, не разочаровывает: в тишине слышится, как опускается стекло с его стороны. – Давай на счет три. И подбавь скорость, все равно пока никого нет, – даже не пытаясь сдержать улыбки командует девушка. – Раз… Два… Три! – ПОШЛИ ВЫ… Голоса сливаются, врезаясь во встречный воздушный поток, разрывая пространственную канву, заглушая урчание мотора. Не сговариваясь, они тянут до последнего, пока легкие не обжигает от недостатка кислорода, а в горле не начинает саднить. Уэйн возвращает свое внимание к рулю, но Дел не останавливается, продолжает выкрикивать ругательства. Он проверяет дорогу и снова подставляет лицо прохладному воздуху. Женский голос, декларирующий отборную брань, созвучно сопровождает мужской. ¬¬– Фу, я походу пыли наглоталась, бее, – закашлялась Дел, стараясь сдержать рвотные позывы. – Нормально? – обеспокоенно поглядывает на нее Уэйн. – Да, – отплевавшись, сипит она.–Ты как? – Охрип, – пожал плечом Уэйн, не уловив суть вопроса. Дел закатывает глаза: кажется, она наглядно наблюдает явление «эмоциональный диапазон с чайную ложку».

***

Мотель в Эйт-Мэйл,как и все предыдущие– занюханная дыра, с минимальным комфортом. Благо есть душ, кровать и еле пашущий обогреватель. У Дел даже сил не осталось осматриваться и придираться: они с Уэйном слишком вымотались за ночь в дороге, и замерзли как суслики, пока искали, где можно перекусить. Солнечная январская Флорида заставила забыть, что где-то есть настоящая зима. До Пайн-Блафф осталось всего пара часов, но Уэйн настоял на отдыхе, хотя она не очень-то сопротивлялась. В номере, даже лелеемая брезгливость Дел не уберегла их от заваливания на кровать прямо в одежде под тонкий плед сомнительной чистоты. Она до боли впечаталась носом в чужую твердую грудь, пока ноги Уэйна обвивали ее собственные. Окоченевшие ступни Дел отогреваются о каменные икры, а замерзшие пальцы бесцеремонно устроились под его футболкой, заставив вздрогнуть. Уличный холод помимо озноба нагнал неясной тревоги, но вцепившись в него, Дел чувствует себя в безопасности. – После Филадельфии попасть в настоящую зиму – это как снова вернуться в обосраныйБроктон: холодно, стремно и жрать постоянно хочется, – жалуется она шее Уэйна. – А стремно почему? – Не знаю, – по-детски шмыгает она, – Просто всякая хренотень в голову лезет. От холода, наверно. – Не любишь холод? Ты же, вроде, жару терпеть не можешь? – Жара блядская, – уверено кивает Дел, поднимая к нему лицо. – Ненавижу пот и духоту, еще и тело постоянно липкое сколько не мойся. Но холод ненавижу еще больше. В доме в Броктоне всегда было холодно, потому что папаша согревался алкашкой и ему было заебись. Пока стены инеем не покрывались хер допросишься дров. – Холод для тебя как возвращение к отцу? – догадывается Уэйн. Приз за самую проницательную проницательность Дел решает приберечь. Но положительная динамика на лицо. – Типа того, – вздыхает она, вытаскивая согретую руку из-под его футболки, и касается якоря на предплечье, – Глупо на самом деле связывать обыкновенное физическое явление с одним конкретным мудаком, но… – Дел передергивает плечами. – Он тебя больше не заберет, – убежденно заявляет Уэйн, отчего Дел опускает глаза и закусывает губу, пряча улыбку. Почему это так знакомо и блядски… мило? Ей словно снова пятнадцать, они прячутся от копов в морге, а он говорит ей, что она больше не одна. – Ты про цифры так и не рассказал, – Дел обводит две набитые пятерки над локтем Уэйна, стараясь разбавить приторность, которую они тут устроили. – Что про них рассказывать, ¬– тяжело вздыхает он, переведя взгляд на ее поглаживающие пальцы. – Лечение отцовского рака стоило бешенных бабок, а уроды из конторы, на которую отец работал платить нормальную страховку отказались. Подсунули какие-то бумажки, которые он не подписывал, что вся ответственность за последствия типа была на нем и он знал на что шел. Суд отец проиграл – типа то, что он работал столько лет с опасными химикатами без нормального обеспечения нихера не значит, рак мог вылезти и просто так. На то, что вся эта херня была без его согласия и что бумаги поддельные просто хер положили. Пять химий, которые покрывала минимальная страховка. Пять месяцев лечения. Пять на пять. Голос Уэйна ровный и безэмоциональный, лицо ничего не выражает: даже брови не сведены. Дел мысленно хлопает себя по лбу: еб твою мать, перевела, называется, неловкую тему. – Хуевая история, – кисло комментирует она, – Моя версия про ебла была веселее. Почему Броктон рассадник мудачья? Просто мудазвон на мудазвоне. – Ну неплохие ребята тоже есть: директор, коп… – Ты, – продолжает его мысль Дел, кивая. – Но в целом? Нормальных можно по пальцам пересчитать. Остальные либо конченые чмыри, либо бухающие мрази, либо просто долбоящеры. Там и солнце почти не светит. Не люблю Броктон. – Я тоже. Уэйн долго лежит, слушая как дыхание Дел становится глубже. Он измотан, в глаза словно насыпали песка, а тело налилось свинцом, но истерзанный мозг и не думает отключаться. Слишком много событий за такой короткий срок. Его натурально вынесла смерть Адама. У него почти нет воспоминаний из детства: ни хороших, ни плохих. Зато долгое время были сны: яркие, пугающе реальные, от которых прошибал холодный пот и сердце колотилось бешено. Потом они внезапно прекратились, но не забылись. Уэйн все равно не придавал им большого значения: ну сны и сны, хули? Мало ли что больной мозг может сгенерировать. Его жизнь вряд ли можно назвать нормальной, так что уж говорить про голову. Из того, что Уэйн помнит – у них с Адамом никогда не было нормальных отношений. Либо брат его лупил, либо тщательно игнорировал, живя в одной комнате. Адам был старше, поэтому казалось, что тому просто с ним неинтересно, а вот почему он сделал из него грушу для биться – понять трудно. После того, как тот ушел, Уэйн пытался разобраться, почему так произошло: за что его ненавидели? Что произошло между братом и отцом, что тот решил свалить? Все из-за того, что Адам его чуть не убил?Уэйн пытался выяснить, задавал вопросы, которые оставались без ответа. Отец сурово молчал, лишь однажды рявкнул, что это не его вина. И Уэйн отстал. Причем тут вообще он? В чем провинился? Что сделал не так? Из-за неопределенности и недосказанности, его мучала беспричинная вина, которую он заталкивал как можно глубже, но все равно не мог не чувствовать. Потом отец слег и cтало вообще не до чего. Все отошло на второй план. Уэйн не в курсе, знал ли Адам о болезни, поддерживал ли связь с отцом, и сообщили ли ему вообще о его смерти. Получается, теперь никто не даст ответы на вопросы – оба покойники. Фактически, брата у Уэйна никогда не было – одно название. Семья была: он и отец. Мать и Адам они… Летуны, да. Пока Дел не спросила, он и не задумывался, а теперь и сам понимает, что за птиц наколол. Она вообще из него сегодня столько всего вытащила, сколько за все знакомство не вытаскивала. К херам разодрала своими вопросами спасительный кокон отрешенности, в котором он пытался укрыться от всей той херни, что жрала и терзала. Заставила вернуться туда, откуда Уэйн бежал, выдернула то, что пытался забыть и перекрыть физической болью. Он ее не винит, за все время, что они вместе, до него дошло, что разговаривать друг с другом – норма, обсуждать прошлое – в том числе. Открываться тяжело, ему понятно ее любопытство, он же хранил свои скелеты вовсе не из-за страха:Уэйн не был трусом, что в мордобое, что в отношениях с Дел. Он бы и рад выложить все, вывернуться наизнанку, только бы самому сначала понять из чего она состоит.

***

Жар. Уэйн чувствует, как буквально плавится кожа, а дышать получается только ртом. Волосы влажные и с них стекают капли, разбегаются по спине, рукам и животу. В ушах шумит кровь. Он сидит, оперев на колено локоть, с которого методично стесывает птицу каким-то камнем с острой гранью. Кожа в лоскуты, кровь струится по руке и капает на ноги, но боли нет. Остановив собственное членовредительство, Уэйн оглядывается: какое-то огромное темное помещение, похожее на подвал – нет ни одного окна. Каменные стены, влажный воздух и компания из пяти человек прямо напротив ¬– четверо сильно взрослых крупных мужчин и один гораздо моложе, сидят в полукруг и разговаривают, хотя слов не слышно. Самый младший больше походит на сына одного из них, примерно возраста Уэйна. Все пятеро практически обнажены, у кого-то повязано полотенце на дряблых бедрах или перекинуто через плечо. Уэйн с ужасом переводит взгляд на свои голые ступни и смешно дергается, чуть ли не падает с какого-то маленького то ли стульчика, то ли табуретки. Убедившись, что на его бедрах присутствует полотенце – сразу успокаивается и проводит ладонью по влажному лицу. Но внезапный грубый голос снова заставляет его едва ли не свалиться со своего места. – Не надо бояться наготы. Нагота естественна. Мужское естество ¬¬– естественно. Уэйн еще раз обводит взглядом каменное пространство, удивляясь акустике, как раскатисто прозвучал… Да, именно его голос. Уэйн поворачивает голову и натыкается взглядом на Конана Варвара, которого еще несколько мгновений назад здесь не было. Он сидит с широко расставленными ногами, не имея при себе даже крохотного куска ткани, зато меч, само собой, покоится на коленях. Уэйн спешно отворачивается, чтобы естественное естество Конана не попалось ему на глаза. В варварской идеологии его коробит только отношение к обнаженке – уму непостижимо так открыто, без смущения демонстрировать свое тело. – Зачем ты калечил себя? – указывает варвар на запачканную кровью руку. Внезапные выкрики компании обоих привлекают внимание. Старшие мужчины что-то активно доказывают младшему. – Я не знаю, – бормочет Уэйн, растеряно переводя взгляд на камень, который до сих пор сжимал в руке. – Знаешь. – Нет. Как только я увидел… Я прекратил, – Уэйн вытирает мокрый лоб и пытается дышать глубже, но получается с трудом. Ему кажется, что вместо воздуха раскален как лава. – Тебя гнетет то, что ты остался один из семьи? – Я и так был один. –Мать и брат отреклись от тебя, – сам себе кивает Конан. –Почему тогда ты так удручен из-за его смерти? – Потому что я не знаю почему он ушел. – А если бы знал – что бы изменилось? Думать тяжело, по ощущениям вся кровь сосредоточилась в голове, и он будто слышит, как она переливается по венам и сосудам. Вопрос ставит его в тупик: в смысле что бы изменилось? Ясен хрен, что Адам не восстал бы из мертвых, и не вернулся бы с братской любовью и скорбью по отцу наперевес, но Уэйн тогда хотя бы знал бы, что… –Не виноват. – Что? –Уэйн ошарашено смотрит на невозмутимого варвара. – Молодой муж не виноват, что старость завистлива и нетерпима, – небрежно взмахивает рукой в сторону неугомонной компании варвар. Молодой парень сидит, опустив лицо, один держит его за шею, а еще один стоит прямо над ним что-то говоря. Еще двое пока просто наблюдают. – Как и старые мужи не виноваты, что молодость требовательно и эгоистична, – непонятно к чему добавляет варвар. – Что? – тупо повторяет Уэйн. Он ничего не понимает из-за этой гребанной жары. – Ты хочешь обладать знанием, которое не принесет тебе никакой пользы. Которое может отравить разум и воткнуть кинжал в сердце, – поднимаясь и лениво разминая плечи, вздыхает варвар, – Надо ли? – Мне надо знать, почему все… так, – сжимая зубы шипит Уэйн. Со стороны компании слышится хлопок и стон. Голова взрывается болью, но Уэйн тоже встает. – Ты хочешь знать, потому что боишься. А боишься – потому что считаешь, что без этого знания не узнаешь себя, – взмахнув мечом, задумчиво тянет варвар. Молодой парень уже откровенно кричит, когда все четверо мужчин набрасываются на него. Конан Варвар бросается в их сторону и сразу ударяет мечом одного по спине, вырывая у того громкий стон. Уэйн не уступает, запрыгивает сзади на другого.       – Но ты ошибаешься. Варвар делает себя сам – без оглядки на родичей и прошлое, – звучно продолжает Конан, выбивая дух из недруга. – Вспомни сны.       – Что? Мне нужно знать, – все также находясь на спине неприятеля и нещадно молотя, ревет Уэйн. Он почти ничего не слышит.       – Сны, – сквозь крики слышится голос варвара.       – Какие, блядь? – орет Уэйн, но ответа нет.