001

с момента полного восстановления внешней оболочки юного создания, обладающего ужасающе мощной, сверхъестественной силой — прошло уже около четырёх лет. с виду, первое время, парнишка казался уж совершенно болезненным и особых надежд на всецелую реабилитацию после длительного пребывания в коме ну совсем не предоставлял; Мартин всё чаще и чаще оставался в палате страждущего пациента, сидел по несколько часов у койки больного, иногда, всего на пару мгновений, брал обжигающе холодную, практически уже прозрачную ладонь в свои руки, слегка сжимая трясущимися пальцами, склонял голову к собственной груди, притягивая ко лбу призрачную кисть мальчишки, глядел из-под полуопущенных ресниц на бледное, молодое лицо, неестественно омрачённое тенью — чрезвычайно характерного исключительно пожившим жизнь взрослым — тревожного беспокойства. и как сие хрупкое тело может удерживать в себе необузданную силу подобных масштабов? едва ли такого рода уникальное явление вообще может быть осмыслено в полной мере предельной скудостью человеческого ума. Генри, этот удивительный мальчишка, был нужен Мартину всецело. был необходим, как смысл жизни, как воздух, как возможность существовать ради чего-то высокого, недостижимого. он нужен был доктору живым — других вариантов бреннеров обеспокоенный мозг даже и не позволял себе рассматривать, впрочем. Мартин ждал терпеливо:                         год. два. три. нет, конечно же, юноша изо дня в день заметно крепнул после столь долгожданного пробуждения от комы, да только вот само восстановление чрезвычайно истощённого организма потребовало значительно больше времени, нежели прогнозировали учёные, да и сам доктор. в общем-то, справедливости ради — стоит упомянуть, что в безоговорочное исцеление мальчишки верил без тени сомнения лишь один только Бреннер; в силу собственной предрасположенности и некоторого рода симпатии к уникальному ребёнку, остальные же его коллеги утверждали едва уловимо дрожащими голосами на всеобщем симпозиуме, что пациент, если даже и «воскреснет» — всё равно не жилец на свете белом, а про возвращение сверхъестественных способностей его — так вообще заикаться не стóит. но Мартин ждал терпеливо, самонадеянно, вопреки всяким уверениям о неизбежном провале задуманных экспериментальных программ из уст коллег: он будто бы затаился где-то глубоко внутри собственного сознания, становясь созерцателем зарождения поражающего своими масштабами, невероятного олицетворения всех его, Бреннера, целей и грёз, спокойно способствуя формированию новой, ещё более многообещающей, личности. он кормил мальчика, собственными руками удерживая тарелку с куриным бульоном или овсяной кашей, поднося к бледным, пересохшим губам Генри чайную ложку, с кончика которой немного погодя, обессиленное создание несмело принимало в едва заметно подрагивающие уста немного пищи, вопреки вопиющему нежеланию есть, — дабы совершенно не исчезнуть в иное измерение, утеряв физическую оболочку. в такие моменты доктор, пользуясь столь важной близостью, неустанно рассматривал хрупкое существо, вновь и вновь поражаясь удивительной силе его внутренних способностей, что была приметна даже во взгляде, невзирая на болезненное состояние подопытного. результаты нескончаемых исследований, проведённых бесчисленными группами специализирующихся на всевозможных неординарных явлениях учёных над физическими и моральными аспектами, что формировали личность Генри, пока тот боролся за возможность жить, пребывая между небом и землёй, — напрочь отбили какую-либо шкалу измерения логического обоснования явившего себя миру феноменального чуда. Мартин за свою многолетнюю практику ни разу не сталкивался ни с чем, что хоть сколько-нибудь было бы подобно такого рода масштабному проявлению сверхъестественных навыков. а повидал он, дóлжно признать, многое и всякое. Генри, этот хрустальный сосуд с бесценным содержимым, безусловно явил собой всё самое необъяснимое и влекущее, о чём только мог мечтать пребывающий в вечном поиске нескончаемых смыслов познания окружающего мира разум доктора Бреннера. Мартин поклялся, что этот мальчик станет его лучшим открытием, прекраснейшим творением, самым ценным экземпляром. потенциал Крила трудно было назвать безграничным — он оказался гораздо более обширным и необъятным, нежели доктор мог позволить себе вообразить даже в самых смелых рассуждениях своих. это доказывали участившиеся сеансы контроля сознания, что по прошествии нескольких лет вошли у них с Генри в привычку. Мартин никому не позволял заниматься со своим, как он часто называл мальчишку в частной беседе или же на людях — без разницы — «ребёнком». он считал Генри собственным, исключительным пациентом, заботясь о нём максимально самоотверженно: кормление с ложки и частые зрительные контакты, наладившие в самые острые моменты такую необходимую невербальную связь, несомненно, сделали своё дело — вечно молчаливый, скованный юнец постепенно открывался новому «другу» со всё более и более заметным доверием. мальчишка даже до неприличия резко менялся в лице, стоило только Мартину посетить его комнату. Бреннер же, в свою очередь, улыбался уголками губ, завидев едва заметный блеск в, казалось бы, уже давно потухших глазах. несколько секунд — и он садился рядом с вопросительно оглядывающим его юношей на краешек кровати, после чего — задавал уже ставшим чем-то на подобии необходимого ритуала вопрос: — ну что, Один, ты готов приступить к занятиям? вызывающий безоговорочное доверие голос мужчины всякий раз заставлял парня кивнуть утвердительно, пусть сами практические уроки и не доставляли ему особенного морального удовлетворения, скорее — наоборот. он соглашался без промедлений лишь потому, что юная душа где-то на подсознательном уровне жаждала проводить как можно больше времени с «отцом», со «спасителем». — да, Папа. — отлично. пойдём. несколько лёгких хлопков по плечу, и они вместе, в одночасье поднимаясь на ноги, неспешно идут в сторону входной двери. так — изо дня в день, от месяца к месяцу, из года в год. но всё изменилось. с недавних пор.