001

к восемнадцати годам Один, он же — Генри Крил, окончательно поправился в плане физического состояния, если не учитывать единственный немаловажный нюанс — парня всё чаще начали мучить регулярные, навязчивые головные боли, факт наличия которых оставался каким-то чудным образом совершенно незамеченным продолжавшими свои опыты над телом подростка учёными. всеми, кроме одного. всё стандартно и обыденно до умопомрачения: каждый последующий день никоим образом не отличается от предыдущего. одни и те же лица, всё тот же приглушённый холодный свет коридорных лампочек и всё те же, неизменно давящие на шаткую юношескую психику, четыре стены скучной комнаты. с началом процессов взросления и окончательного формирования первого, как полноценной сущности, доктор Бреннер заметно отдалился от юноши, переходя в режим «закулисный», под чем подразумевался теперь негласный контроль посредством постоянного наблюдения за жизнедеятельностью субъекта при помощи камер, коими был напичкан каждый угол уже на тот момент созданной полностью лаборатории Хоукинса. Мартин пошёл на это решение довольно хладнокровно, подобным образом лишая юношу всякой иллюзии поддержки. так и должно было случиться, ведь опыты, в основном процентном соотношении, нацелены на то, чтобы взрастить, подчинить и в конечном счёте — беспрепятственно контролировать поток сверхъестественной силы, вместилищем которой является человеческое тело, в данном же, конкретном случае — тело молодого подопытного, «первопроходца» лаборатории — Генри Крила. а всякого рода нежные чувства в этом глобальном вопросе ну совершенно ни к чему. блажь. важная деталь состояла также и в том, что юный пациент, под воздействием регулярно вводившихся под его кожу, с помощью бесчисленных уколов, препаратов, кои способствовали точечной амнезии — совершенно не помнил даже собственного имени, данного ему матерью при рождении, не помнил, каким образом, откуда и почему попал в стены вышеупомянутого сооружения, даже думать забыл о том, что он не такой как все, что он особенный, исключительный.                    самый уникальный. после «воскрешения», когда он вынырнул из водоворота смертоносных пучин — единственным проблеском света для юноши во всём окружавшем его сером мраке смог стать лишь доктор Бреннер, человек, который умело завоевал расположение мятежной души кормлением с ложки и дружескими, успокаивающими прикосновениями к спине, плечам, щекам, ладоням. и ещё — улыбкой. такой необходимой, вселяющей самые светлые чувства в сердце растерянного подростка, о возможности испытывать которые последний и не подозревал даже. Один отчего-то осознавал себя сущностью, подобной чистому, нетронутому листу бумаги, на котором можно рисовать что угодно, верным помощником доктора Бреннера, самым близким человеком для Мартина. и это, в некоторой степени, являлось истинной правдой. не зря ведь ему был присвоен номер «один», имя — Один. уникален, восхитителен, неповторим, превосходен. по крайней мере — так час от часу ему твердил в минуты радостной экзальтации сам Мартин, порывисто обхватывая смущённого юношу за плечи после очередного успеха в ходе одного из самых сложных психологических испытаний. — ты обладаешь невероятными способностями, Один. то, как ты владеешь возможностями своего разума — просто необъяснимо. я горжусь тобой, мой мальчик. звенящая пауза застывает в воздухе тяжёлым грузом, готовым вот-вот обрушиться с небывалым треском на холодный кафель: Бреннер после собственных откровенных признаний около минуты пристально вглядывается в достаточно удивлённое молодое лицо напротив — Один выглядит даже забавно в некотором роде, пытаясь понять, не ослышался ли он часом, ведь доктор слыл человеком, довольно скупым на всякого рода комплименты и похвалы: губы юноши слегка приоткрылись в немом вопросе, аккуратные брови неконтролируемо поползли к переносице, органично обрамив недоверчивый взгляд кристально-голубых глаз блондина. и, наконец — особенно потерянным его внешний вид делал приспособленный в светлых, коротко стриженных волосах прибор, что передавал сигналы считывания пульсации мысленных потоков в основной аппарат фиксации графика осуществления процессов контроля сознания. Бреннер отметил про себя вдруг, как-то до неожиданности резко и совсем невольно, что мальчик давно уже вырос — отныне перед ним сидел восемнадцатилетний, полноценный индивидуум, без тени испуга в гордом взгляде, прекрасно осознающий масштабы собственной исключительности, но, вместе с тем, — готовый сейчас же подчиниться любому решению своего незыблемого авторитета. в глазах подопечного доктор считывал хрустально-искреннюю, всё-ещё оставшуюся на самых задворках сознания, детскую привязанность, коей он просто не мог налюбоваться: вот он — идеал во плоти, творение без изъяна и порока, сидит пред ним, полностью доверившись, определив всю мощь собственного безграничного сознания под его, бреннеров, безоговорочный контроль. власть опьяняет, не важно, над чем или кем: над страной, над народом, над человеком — всё одинаково сносит какую-нибудь частицу разумной рассудительности хотя-бы и на некоторый, непродолжительный миг: Бреннер поднимается резким, уверенным движением, шумно отталкивая стул напором собственного тела, затем — стремительно сокращает расстояние между собой и своим подопечным, спешно обходя достаточно длинный металлический стол в мрачной, безжизненной комнате. в следующую секунду он властно склоняется над всё ещё растерянным юношей — тот от неожиданности бессознательно впился бледными пальцами в края табуретки, сцепляя зубы и шумно сглатывая. таковое сумбурное поведение «папе» уж совсем не было свойственно, по-этому парень первым делом принялся анализировать поспешно, чем он вызвал подобного рода реакцию и что, собственно говоря, сделал не так, предварительно настраиваясь на неминуемое наказание. однако, поток несвязных мыслей перервало почти что даже, если сие слово сколько-нибудь уместно — нежное прикосновение нескольких пальцев к гладкой коже на шее, затем, чрез пару секунд — к острому подбородку. требовательный жест заставил резко выдохнувшего юношу вмиг запрокинуть голову и встретиться глазами с изучающим взглядом мужчины напротив. так близко. необычно. до мурашек. Один не смутился ничуть, слегка поддавшись вперёд, дабы выглядеть в глазах значимого человека ещё более уверенно, на что последний только лишь усмехнулся тепло, по-отцовски заботливо. — какой же ты.. невероятный. ты ведь знаешь, что невероятен, мой дорогой. за тобой всё наше развитие. судьба всего мира. ты — будущее. дело всей моей жизни — в тебе, Один. — во мне.. Папа? — да, мой мальчик. внутри тебя. резкая вспышка непреодолимой головной боли и размытый силуэт окровавленной девочки, вспыхнувший на долю секунды перед глазами юноши, заставляет того дёрнуться порывисто, загнанно. он вскрикивает звонко, разрывая контакт с доктором, шипит болезненно сквозь сжатые зубы, беспомощно обхватывая собственную голову тонкими пальцами обеих рук. — Один?! что такое!? Бреннер обеспокоено хмурится, без раздумий опускаясь на одно колено перед сжавшимся, в беспомощной попытке прогнать внезапное помутнение, молодым человеком, аккуратно берёт в собственные руки его холодную ладонь; он зачем-то целует одну из костяшек подрагивающих, длинных пальцев, после — поднимает вопросительный взгляд, встречаясь со всё ещё изумлённым взором своего напуганного подопечного. что ж, по крайней мере, Бреннеру удалось отвлечь юношу от происходящего внутри хрупкого сознания беспорядка. — Папа..? они смотрят друг на друга, общаясь исключительно многозначительными взглядами, затем — Один хмурится вновь, ещё более остервенело, слыша вокруг поток бесчисленных голосов: «секунды.. Генри?! Генри, что ты натворил?! минуты.. Генри! часы, дни.. мама!? месяца.. какой прекрасный дом! годы.. Генри! тик-так.. кто ты?! Генри! Генри?! Генри!!!» — хватит! прошу, замолчите!! он конвульсивными, неосознанными рывками пытается выдернуть руку из ладоней доктора — тот в свою очередь смотрит уже настороженно, анализируя без тени сопереживания, будто рядовой учёный — на бездушный объект исследований. — пойдём-ка навестим нашего с тобой общего знакомого, профессора Хиллари. после этих слов Бреннер довольно ловко принимает устойчивое положение, случайно ловя умоляющий взор юноши — отводит незамедлительно глаза в сторону, затем разворачивается на каблуках, чтобы направиться к входной двери. — Папа.. — слышит едва уловимый шёпот позади — кто.. кто такой Генри? этот вопрос выбивает весь воздух из груди Мартина в одну секунду. он разворачивается лицом к молодому человеку, стремительно, широкими шагами преодолевая расстояние между ними, собственнически хватает его за тонкое запястье и тянет властно к выходу из комнаты для практических тренировок, естественно, перед этим буквально содрав датчик считывания колебаний силы мыслительных процессов, что попросту зашкаливал последние несколько минут, с головы совершенно потерянного юноши. — давай-ка сделаем тебе ещё пару уколов, мой хороший. если бы Мартин Бреннер знал, что именно с этого момента подавляющая воспоминания сыворотка перестала иметь какую-либо власть над сознанием его подопечного, а головные боли, которые тот научился умело скрывать, участились до едва ли возможных среди нормальных людей периодичностей — он бы подумал тысячу раз, прежде чем так неосторожно и стремительно отдаляться от своего «идеального» творения, исключая возможность дальнейших частых свиданий, тем самым — давая процессам восполнения внутренних белых пятен в сознании юного властелина неограниченного сверхразума практически полную свободу. Генри после этого инцидента регулярно видел обрывки собственных воспоминаний из прошлой жизни сквозь вспышки головных болей, в процессе концентрации над прохождением очередного опыта, в бесконечных кошмарах. и вспоминал-вспоминал-вспоминал, скрупулёзно храня всё внутри своего крепнущего разума. на занятиях он проявлял себя ещё более успешно, хотя, казалось бы, куда уж ему становиться лучше при его-то способностях: и без того неограниченная сила росла с каждым часом, только взгляд теперь день ото дня становился всё холоднее, отрешённее, пока, в конце-концов, не стал практически ледяным. успешно преодолев все испытания, на последних минутах пребывания в комнате для практических занятий, после каждого урока, — Генри медленно поворачивал голову в сторону камеры наблюдения, уж наверняка зная, что Бреннер сейчас смотрит на него, ловит взглядом каждое его случайное движение, — глядел выжидающе, с вызовом будто бы, несколько секунд, а после, вроде как ничего и не произошло, продолжал свою обыкновенную деятельность. у Бреннера же, в свою очередь, по телу озноб пробегал всякий раз от этого жгучего взгляда и всякий раз он настойчиво пытался себя уверить в том, что ему всё-таки, по-большому счёту, показалось. а Один постепенно, незаметно даже для себя самого, уставал от пребывания в постоянном подчинении, в золотой клетке доктора Мартина Бреннера. Генри просился наружу, Один же — не находил сил сопротивляться ему. или — попросту — не хотел более.