001

— ну что, Питер, ты готов приступить к воспитательной беседе? раздирающий своей прямотой полунасмешливый вопрос, возвращающий на десятки лет назад, в бездонную мглу ассоциативных воспоминаний о прошедших временах шаткого единения меж сознаниями тогдашнего Генри и, неизменно самонадеянного, доктора Бреннера — столь беспристрастно, небрежно даже слетевший теперь с тонких губ требовательно представшего напротив мужчины — пронизывающим насквозь эхом отбивается от глянцевых стен приглушенно освещаемого холодными лампами, удручающего помещения; одна из них мерцает пару раз весьма тревожно, угрожающе. Питер сглатывает шумно, едва себя осознавая под натиском психологического давления: пугающе-мрачная обстановка заставляет кровь в жилах лаборанта похолодеть до невозможно аномальных температурных показателей. он стоит неподвижно, пытаясь собрать размякшее внутри, растёкшееся по венам разъедающим токсическим веществом, предательское стремление к свободе.             давай же, Баллард, соберись. секунда — и вытянувшийся на мгновение, будто струна, мертвенно-бледный юноша как-то вдруг, совершенно загнанно, нервно, в мятежном, бессознательном припадке, судорожно сцепляет дрожащие от внутреннего безразмерного напряжения пальцы на некотором подобии портативной радиостанции, возлежащей на столе столь призывно, коей, по-видимому, относительно недавно пользовался Мартин, — так вовремя попавшейся нынче под руку. лаборант, что есть сил в ослабшем теле, сумбурно отвешивает Бреннеру оглушительный удар достаточно увесистым предметом — прямиком в надменную физиономию. совершенно не ожидавший столь дерзкого, отчаянного покушения, обескураженный мужчина теряет устойчивость, стремительно выходя из, былого доселе столь беспрецедентным, состояния равновесия, спешно упирается машинально согнувшимися в локтях руками о, холодящую даже сквозь плотную ткань дорогущего костюма, блеклую стену прозябшей лабораторной — с мгновенной реакцией, к огромному счастью самого Мартина, у него всё в порядке. Баллард же, тем временем расчетливо воспользовавшись секундным замешательством лишённого превосходства мучителя, со всех ног, опрометью безжалостно преследуемой голодным леопардом лани, мчится ко входной двери: дыхание сбивается, телом пробегает убийственный озноб — юноша едва контролирует собственные действия в приступе так давно назревавшей, но лишь только нынче начавшей проявляться в неуравновешенном поведении, панической атаки. пленник начинает самозабвенно дёргать ручку металлической глянцевой поверхности в дверном проёме с небольшим окошком для обозрения коридора: он остервенело впивается костяшками в холодящую опору нерушимого, наглухо запертого непреодолимого препятствия, наваливаясь всем весом и тут же оттягивая на себя оставшимися усилиями заветный путь к отступлению в виде неподдающейся дверной конструкции. казалось, именно в этот миг глупое желание сбежать, вырваться раз и навсегда из-под удушающего контроля Бреннера, взяло полное и безвозвратное управление истерзанным сознанием; под сопровождение отчаянных криков о помощи Питер беспорядочно стучит ладонями о гулкую поверхность, едва ли не травмируя нежные пальцы от чрезвычайных усилий, время от времени бросая беглые, затравленные взгляды через плечо на замешкавшегося мужчину, да только, вопреки ожиданиям юноши, Бреннер, вместо такой востребованной в сложившейся ситуации рассеянности сконцентрированного на потенциальном беглеце внимания, когда каждая секунда для несчастного лаборанта дороже чего-либо на свете, весьма стремительно производит с ним фатальный зрительный контакт, усмехаясь чересчур откровенно, до неприличия даже победоносно, в упоении созерцая жалкие попытки жертвы покинуть злосчастную комнату. — не трать силы. юноша моментально замирает, обреченно упираясь изуродованным страдальческими морщинами лбом о металлическую тонированную дверь. Мартин опять запер его в «бункере», совсем как в былые времена. боится. до сих пор — боится. невзирая на отсутсвие сверхъестественных способностей, на кричащее собственное превосходство — боится. шумный вздох лаборанта раздирает пространство между ними на мелкие осколки трезвого самоконтроля. Питер держится изо всех сил. по-крайней мере — он пытается держаться, дабы не раздробить себе кости на дне обдающей адским пламенем пропасти, в которую он так стремительно низвергается с каждой секундой, столь безрассудно проведённой рядом с этим, внушающим животный страх, человеком. нутро сводит огненной истомой — но он держится. пытается держаться из последних сил. — чего Вы добиваетесь, Бреннер..? — ответь-ка лучше ты мне: неужели слушаться старших — настолько невыполнимая задача, Питер? и — всё. этого оказывается вполне достаточно. Баллард добровольно делает шаг навстречу собственной гибели — он срывается в тартарары удушающей обиды, в секунду позволяя негодованию вскипевшим напором вылиться в отчаянном крике, наваливаясь на дверь со всей решимостью безнадежности: — вот чёрт! Алек, доктор Эллис! Одиннадцать! Одиннадцать!! — несносный мальчишка.                           проклятие. собственный голос доносится будто из-под толщи воды — его никто не слышит. не услышит теперь. никогда не слышал. юноша успевает за пару коротких мгновений сопоставить воедино все обрывки воспоминаний о молитвах Всевышнему, коим его, ещё в первом детстве, старательно учила заботливая мать — да только сии обращения в пустоту разбиваются тотчас же о резкие выступы бреннерового обжигающего взора, когда молодой человек в очередной раз бросает обреченный взгляд через собственное плечо, об остроту авторитетного голоса обескураживающего безоговорочной, блистающей драгоценным сиянием, властью. — Айзек, Джэймс, — с достоинством сплюнувший алую жидкость в сторону Мартин, утерев мерно вытекающую из рассеченной губы кровь, в мгновение ока принимает, совершенно привычную для себя, горделивую позу — будто это не он только что получил столь унизительный удар в челюсть — обыденно сцепляет руки за спиной, слегка выпячивая грудь вперёд, чуть заметно приподнимая подбородок — едва уловимое движение, придающее его нечитаемым глазам снисходительно-доминантный, надменный взгляд. — так и будете наблюдать, как Баллард беснуется, глупцы? ведите его. живо. пара крепких мужчин, доселе находившихся во внутренней комнате помещения, потупив вопросительные взоры, предстали расфокусированному взгляду юноши. лишь один, едва приметный, одобрительный наклон головы всевластного Бреннера — и они тут же приступают к загнанно осматривающему их безжизненные лица молодому человеку, извлекая из поясных чехлов смирительные дубинки с блещущим на конце ослепительными разрядами электрошокером. Питер отступает беспомощно назад, пока не натыкается, наконец, спиной о поверхность двери обреченно, едва удерживая вмиг окаменевшее тело на непослушных ногах. — прошу вас, нет, пустите.. нет! нет-нет.. Папа, прошу.. — так ты умеешь просить? любопытно. посмотрим, способен ли ты признать собственную вину. начинайте. расстреливающий бесчисленными иглами разряд тока, куда-то в область солнечного сплетения, заставляет мгновенно скорчившегося в приступе чрезвычайно тягостной агонии юношу едва ли не согнуться пополам, издавая кряхтящий, захлебывающийся звук, что тут же, совершенно кстати, позволяет бесчувственным лаборантам беспрепятственно подхватить обессиленного коллегу под локти. Баллард безвольной куклой повисает в предательских тисках верных цепных псов Мартина, готовых сейчас же выполнить любой приказ мужчины. жалкие, подневольные рабы, гнусные безмозглые тени помешанного доктора. его сердце наполняется небывалым презрением ко всему человеческому роду в одночасье. — отчего Вы так жестоки, Бреннер? мм-х, пустите меня! что... что у Вас в голове?! — остервенело выкрикивает брыкающийся в безрезультатных попытках избавиться от нежелательного контакта с чужими руками, обездвиженный блондин в то самое время, пока две крепкие фигуры насильно отводят его, в соответствии с повелением Мартина, в иную, соседнюю комнату, обозрение на происходящее в которой прекрасно доступно посредством широкого окна для пристального наблюдения, чуть ли не во всю стену размером. изысканное извращение — как раз в духе Бреннера. — поверь, мальчик мой — я ещё даже близко не приблизился и к средине возможного предела данного понятия за всё время, что мы знаем друг друга. но ты прямо-таки всеми силами, нарочно вынуждаешь меня, вопреки искреннему нежеланию, перейти к крайним мерам незамедлительно. изнемогший юноша слышит стальной голос за спиной, настигающий очередным приступом остервенелой дрожи по всему телу, будто с помехами, с явными перебоями в разодранном на куски сознании. когда дверь позади захлопывается — он находит себя мгновенно прижатым за предплечья и грудную клетку двумя парами цепких мускулистых рук, спиной к ослепительно белоснежной плитке стены, при этом ощутимо задевая левым бедром, вследствие грубого рывка, увесистый стол, что явно располагается напротив наблюдательного окна, за стеклом которого нынче преспокойно, с видом величавого гордеца, стоит доктор Мартин Бреннер, задумчивым жестом приложивший пальцы согнутой в локте правой руки к собственным, искривлённым в предвкушающей что-то недоброе ухмылке, губам. глядит изучающе, пристально так глядит, будто учёный — на взбесившееся подопытное животное. в голове Питера проскакивает помысел, что удар, несколько минут назад пришедшийся аккурат по этому, несомненно, привлекательному лицу, был недостаточно силён. он ещё пару раз дёргается безрезультатно, совершенно бессмысленно, затравленно, в действительности — будто дикий зверь, на что усмешка Бреннера лишь становится многим различимее прежнего. — да что с Вами, чёрт возьми, не так, Папа?! — последнее слово юноша чуть ли не выплёвывает презрительно, цедя ненавистные буквы сквозь плотно сжатые челюсти, отчего выделяющиеся под кожей на щеках жевательные бугристости приобретают предельно заметные очертания. снисходительный вздох. Бреннер уставше потирает переносицу большим и указательным пальцами в каком-то отцовски-снисходительном жесте сожаления. затем — их взгляды схлёстываются, будто пули из огнестрельных оружий. напряжение между Мартином и его подчинённым в эту же самую секунду достигает неестественных, запредельно-небывалых высот. — со мной? поинтересуйся-ка лучше, в чём состоит проблема всей лаборатории, задай более уместный вопрос: для кого она была возведена — ради кого — не для себя, наверное, я учредил подобного рода масштабную исследовательскую программу, не без повода ведь, так? ты же умный мальчик, смышлёный. подумай. включи голову. один ты — всему причина, мой дорогой. — Вы с ума сошли, доктор Мартин Бреннер.. — нет. совершенно точно — нет. но я одержим, пожалуй. и впрямь — одержим. все эти безликие дети — лишь попытка воссоздать тебя, исправленную твою копию со встроенной опцией безоговорочного подчинения. неужели ты никогда не догадывался об этом? я одержим тобой, получается. ты, Генри, — моя мучительная одержимость. очередная кричащая нелепость. так просто? неожиданно-неуместное нынче, сладостно-интимное признание — ошарашивает сознание молодого человека враз, до мозга костей прошибая не хуже электрического разряда мощнейшего шокера. что за вопиющая наглость — подобные методы ради стимуляции потери жертвой столь знáчимой бдительности — просто непозволительны.              нет-нет, это — грязная игра. ведь сии слова не могли быть озвучены Бреннером вслух. невозможно. это — иллюзия, очередная выдумка, фантазия, как и вся хоукинская лаборатория. как необъяснимый поток всевозможных эмоций между Мартином и Генри. как сам Баллард — проекция изуродованной действительности. однако, юноша давно не слышал собственного настоящего имени, совершенно разуверившись уже хоть бы один-единственный раз насладиться его мелодичным звучанием из чужих уст вновь, оттого-то сейчас голубые глаза в, до неприличия несоответственном ситуации, чувственно-сентиментальном порыве, наполняются жгучими слезами нездорового восторга. Питер со склизким отвращением чувствует себя жалкой, бешеной собакой, которую хозяин, невзирая на жестокое поведение во весь день, таки приласкал к вечеру. — Питер.. я ведь бесчисленное количество раз просил тебя не говорить с Одиннадцать, не приближаться к ней, не направлять её хрупкое сознание в мятежное русло. просил ведь? Баллард, будто в ходе гипнотического сеанса, кивает утвердительно, краем уха всё-таки улавливая назойливое дребезжание электрического разряда, что пугающе поблескивает на кончике, угрожающе покачивающейся в неуклюжих руках одутловатого Айзека, чёрной дубинки. — да, Папа. — и как же ты повёл себя в итоге? ты ослушался меня, ослушался дерзко, непозволительно и не один раз. наговорил девочке всяких несусветных глупостей. — я лишь.. лишь только хотел помочь ей. — именно по-этому ты заслуживаешь самого жестокого наказания. плавный жест ладони доктора, брошенный чрез стекло, приказывает лаборантам действовать незамедлительно, погружая юношу в благоговейное принятие мучительных испытаний. не впервой. он выдыхает обреченно, с поразительным смирением даже, отдаваясь обстоятельствам, поручая себя извращённой воле чужого человека. последнее, что Питер может видеть предельно отчётливо — пылающий каким-то странным, осязаемым желанием, томный взор доктора Бреннера, сквозь толщу пуленепробиваемого стекла вонзающийся прямиком в его раздробленное сердце. Мартин явно рисует в голове нечто неоспоримое — его взгляд отдаёт слишком уж нездоровым блеском — что-то ужасно-уродливое, отвратительное. но отчего тогда, где-то глубоко внутри собственного разума, нагой в беспомощности сверхчеловек чувствует противное, до тошноты ответное, почти жадное влечение к этому мужчине, даже вопреки всей грязи, что происходит с ним без конца и просвета по вине одного лишь Бреннера? вот уж загадка, право. раздирающая острыми когтями изнутри головоломка. но все разбирательства в этой сумятице наступят потом, после. нынче — боль. оглушающая, безграничная. его безвольную телесную оболочку, резко отстраняя от стены и разворачивая в одночасье, швыряют одним уверенным ударом в грудь, как тряпку, в противоположный конец лабораторной, прямо к стеклу, на что из раскрасневшихся лихорадочно уст вырывается едва уловимый, приглушённо-болезненный стон. Бреннер вдыхает судорожно, чуть заметно содрогаясь всем телом, когда Питер запрокидывает голову так, что доктор практически без усилий может лицезреть его страдальческую гримасу, после — подопечный оседает на пол в несколько секунд под наблюдательным взором, пока лаборанты неспешно преодолевают столь мешающее выполнению приказа расстояние. по достижении цели они оба, с каким-то нездоровым удовольствием, начинают остервенело, по очереди терзать измученное тело коллеги безжалостными ударами электронных дубинок. бездонная агония, бессильные тяжёлые вздохи и пожирающая внутренности, оглушающая мука, вырывающая из сердца всякое чувство — вот они, «возвышенные переживания», заслуженные Питером, это — его мнимое величие. унизительное до брезгливого отвращения. — пожалуйста.. — удар за ударом. — хватит, прекратите! — безжалостнее, чаще. — прошу, остановитесь!! — до бесчисленных искр пред глазами. — хватит! — удар. — пожалуйста!! — душераздирающий вопль. — пожалуйста! пожалуйста.. разряд-удар-кровохарканье-удар-ещё удар-боль-мучение-разряд-удар-нехватка кислорода-разряд-удар-пытка-оглушающая, ноющая боль, распирающая сознание-бесконечная мука-неисчерпаемый ад.                   разряд-удар-заряд.                    « — пожалуйста..» Бреннер оглядывает происходящее отстраненно, все так же держа собственные, указательный и большой, пальцы левой длани прижатыми к виску и скуле, упирая при этом острый локоть в кисть второй, обнимающей грудную клетку, руки. он хмурит брови, анализирует события с небывалым вниманием: глядит на извивающееся в болезненных судорогах тело сверху-вниз, осматривает молочно-белую шею, то и дело загнанно запрокидывающего белокурую голову, раскрывающего в немом крике губы, прекрасного юноши: пряди волос беспорядочно усеяли античный лоб, выбившись из идеальной причёски, пышущее доселе трогательной красотой лицо искажено в страдальческом надрыве, а глаза, обретшие за последние несколько лет едва различимый оттенок призрачной надежды — оледенели совершенно, будто с каждым последующим ударом из Питера и впрямь жесточайшим образом выбивали всё живое, всё настоящее, что осталось на дне запятнанного мучением сердца. внезапно естество мужчины пронизывает какая-то странная дрожь: на секунду Мартину мерещится, что за бесчинством, происходящим по его приказу, следит ещё одна пара глаз, только следит не аналитическим, бездушным взором, а сострадательно, с неподдельным, исконно-детским непониманием столь неоправданной, зверской жестокости. он оборачивается молниеносно, испытующе упираясь глазами в пустующее пространство коридорных лабиринтов, обозрение на которое открывается с помощью прозрачной стеклянной вставки чётко посредине двери, с едва различимой чёрной сеткой по всему периметру окна. никого. что за неуместная паранойя. — стоп. требовательно вскидывая ладонь, Бреннер сосредотачивает на себе внимание подчинённых сотрудников, тотчас прекращающих истязать униженного до нескончаемых пределов лаборанта: два непонимающих бараньих взгляда, полных искреннего негодования, впиваются в доктора мгновенно. — достаточно. — с едва уловимыми нотками раздражения в бесцветном голосе властно командует озадаченный мужчина. — в процедурную под номером «два» его. сейчас же. подчинённые, переглянувшись бегло, кивают послушно. дверь лабораторной стремительно распахивается — полуживого Балларда тянут, будто тряпичную куклу, грубо удерживая бессильное тело, не церемонясь, влача по холодному полу за вытянутые над головой руки без грамма сострадания. на миг, лишь на долю секунды, сознание одаривает юношу вспышкой прозрения и он, невероятным усилием воли, поднимает отяжелевшую раз в десять голову, дабы снова встретиться с нахмуренным взглядом «папы» — тот изучающе смотрит, всё так же: сверху-вниз. бесчувственный тиран. но что это? бегло отведя взор в сторону, Питер случайно примечает нечто, вселяющее надежду, или это болезненная проекция страждущего мозга приплетает несуществующую реальность происходящей действительности? а впрочем — неважно. краем зрительного восприятия он невольно хватается за едва различимую, очевидно — дрожащую от страха, нежную фигурку широко распахнувшей влажные от слёз глаза девочки, — Одиннадцать — пристально наблюдавшей акт насилия из-за угла: всю напряжённую до предела, прячущуюся, запуганную; затем, испустив вздох облегчения, уже который раз падает в омут бессознательности, роняя череп назад в запрокидывающем жесте. истинный кошмар находит избавление в атрофии чувств. и снова — звенящая пустота обволакивает измученный мозг. за всей этой, вызывающей неподдельный ужас, «процессией» неотступно следует и сам Бреннер, впрочем, неожиданно столбенея на долю секунды и неестественно резко, воровато оглядываясь в следующий миг, будто совершивший непотребство школьник, в поиске навязчивого видения, нежелательного свидетеля произошедшей сцены. нет, истинно: нельзя идти на поводу собственных сомнений — так и до состояния параноидального расстройства недалеко. он одергивает себя от вопиюще-неоправданного, глупого желания: заглянуть за угол в попытке обнаружить шпиона, как в большинстве клишированных фильмах про отъявленных спецагентов и, чуть заметно встряхивая головой в ответ на собственные несуразные мысли, направляется спешно в соседнее помещение, захлопывая за собой дверь с едва приметным раздражением. но перепуганная Одиннадцать это самое «чуть приметное» раздражение улавливает довольно явственно, оно — пугающее до невозможности, навсегда отпечатывая в памяти так поразившую её, ещё совсем малолетнего ребёнка, сцену с будто бы распятым в руках лаборантов, несчастным Питером Баллардом и неотступно сопровождающим их, подобно Пилату, «папой». её «папой» — благородным, всегда таким сдержанным, правильным, располагающим. отныне, с этого самого злободневного момента, — в юном сердце зарождаются неискоренимые сомнения, последствия которых, в осязаемом будущем, дадут о себе знать самым страшным образом. но об этом — позже. Бреннер ступает мерно, с едва сдерживаемым выражением искреннего беспокойства на озабоченном лице упираясь нечитаемым взглядом в измученное тело юноши, коего сотрудники лаборатории бесцеремонно подтащили к стене, небрежным, резким движением приподнимая над полом взымающуюся слабо грудь за безвольно-податливые руки, заставляя таким образом жертву насилия принять полусидящее положение, неуклюже оперев того спиной о бесцветную опору фундамента процедурной. они отпускают сжатые доселе, до ярко-багровых следов на коже, кисти чужих рук, синхронно отступая на несколько шагов назад в ожидании последующих указаний доктора Бреннера. Мартин же, в свою очередь, хмурится более выразительно, плавно перемещая ладони с едва заметно подрагивающими пальцами в карманы костюмных брюк идеальной посадки. все трое стоят над обессиленной фигурой Питера, олицетворяя понятие «немая сцена» весьма успешно, несколько минут совершенно не предпринимая никаких попыток сдвинуться с места. мужчина, кажется, впадает в некоторое подобие прострации, созерцая степенно, как катится густая кровавая капля от ноздрей к алым губам измученного молодого человека, грудная клетка вздымается мерно, в отчетливо-неспешном ритме, будто он спит, а длинные ресницы патетически трепещут над блестящими лужицами следов от слёз, что обрамляют бессильно сомкнутые веки. только вот вдруг, в одночасье — Баллард неожиданно распахивает остекленевшие топазовые глаза, утыкаясь недвижимым взором в очи возвышающегося над ним Мартина неумолимо прямолинейно. очнулся, хвала небесам. мужчина втягивает ноздрями затхлый воздух процедурной с ощутимым облегчением, вмиг расслабляя до предела напряженные плечи, впрочем, практически сразу же вспоминая, что они с Питером здесь не одни — бесполезные созерцатели теперь уж более ни к чему. степенно поднеся кулак с собственным губам, Мартин, как ни в чём не бывало, прочищает горло. — оставьте нас. — строго произносит он. — но сэр, это опасно.. он может вновь попытаться напасть на Вас, что непременно… — не помню, чтобы я требовал спорить со мной. — раздражённо, на полуслове прерывает бессвязное бормотание подчиненного Бреннер, после чего, немного погодя, гордо вскидывает подбородок, одаривая незадачливого собеседника презрительной, нескрываемой волной неприязни. — вон отсюда. живо. лаборанты уважительно, вопреки грубому приказанию, кивают головами, до совершенно неуместной нынче комичности синхронно, затем — покидают помещение один за другим с завидной быстротой, будто их и не было здесь вовсе. едва помнящий себя Питер, вместе с озабоченно оглядывающим его Мартином, остаются друг напротив друга в совершенном уединении.                               неужели. доктор виновато сводит к переносице густые брови, тяжело втягивая грудью вмиг ставший свинцовым воздух лабораторной. он несмело — на пробу — делает осторожный шаг к приподнимающемуся на непослушно-шатких локтях Балларду и, не встречая видимого сопротивления, решается действовать: — дай посмотрю. — без тени брезгливости опускаясь перед юношей на одно колено, мягко произносит Бреннер, непозволительно резко лишая последнего всякого подобия личного пространства: молодой человек ярко ощущает жар чужого тела, а может, своего собственного — ему, впрочем, всё равно: это в комнате невыносимо горячо или же температура внутри измученной телесной оболочки возвышается столь стремительно — всё равно. чужие, подрагивающие от плохо скрываемого волнения, пальцы — невесомо опускаются на залитые пятнами нездорового, чахоточного румянца, мертвенно-бледные щёки, едва ощутимо надавливая на одну из них, заставляя совершенно подчинившегося юношу послушно развернуть голову в сторону, дабы обозрение на фарфоровую кожу шеи открывалось неравнодушному взору беспрепятственно. доктор осматривает внимательно, пристально, взглядом обводя каждое жуткое сплетение, растрескавшихся под напором электрошокера, разорванных капилляров вокруг выделяющейся под кожей «сотерии», ведущих мнóгим далее — под воротник измявшейся форменной рубашки. — могу я..? — да. — юный лаборант обессиленно сглатывает. — да.. вот уж действительно — сейчас Мартин и впрямь кардинально соответствует званию доктора: он аккуратно помещает пальцы на поясницу подопечного, слегка притягивая к себе, обхватывая изящную спину крепкими ладонями, дабы в следующую секунду усадить Питера удобнее, чтобы тело юноши обрело незыблемую опору в виде стены, на что Баллард лишь устало откидывает голову, хрипло выдыхая. в следующий миг сосредоточенный Бреннер беззастенчиво принимается расстегивать пуговицы чужой белоснежной сорочки, постепенно оголяя мраморную кожу чувственно подрагивающей ювенальной груди. какое сладостное зрелище — дóлжно признать: Мартин шумно сглатывает, залюбовавшись совершенно непроизвольно невероятной картиной пред собой: вот он, Генри Крил, его мучение-спасение-страх-благодать-мечтание, его всё — перед ним, полунагой, податливый, откровенно доступный. это рай или ад? Бреннер не знает. боится узнать. он самозабвенно, забывшись на краткий миг, проводит рукой от ярко-розовой жемчужины грудной железы, по грудной мышце, где раскинулся чрезвычайно уродливый синяк, останавливая прикосновение длани на выступающей закругленности острого плеча. его очи упираются в глаза юноши нечитаемо, бессознательно. лаборант, в свою очередь, тоже глядит как-то завороженно, непонимающе. но, вот уже спустя несколько секунд, до Питера, кажется, доходит вся жестокая ирония происходящего абсурда — он начинает всё более и более требовательно дёргаться между стеной и пылающим неожиданным, влекущим запретом, телом «папы». — нет.. о, нет-нет, пустите меня, уберите руки! — тише-тише.. я не сделаю тебе больно, тише. ну же, давай — позволь мне помочь. обеспокоенный мужчина как-то совсем потерянно заглядывает в глаза прячущего точеное лицо в изгибе меж оголённой шеей и нагим плечом, сконфуженного юноши — пустые. пугающе-бездонные. Мартин вздрагивает почти неосознанно, впрочем, сразу же возвращая холодной рассудительности контроль над бунтующим сознанием.                               не сейчас. — во что Вы меня превратили, во что.. что Вы со мной сделали? — слабый шёпот едва слышно слетает с пересохших, неизменно чарующих, юношеских губ. — Бреннер.. мужчина бессильно закусывает щеку изнутри, до искр перед глазами, дабы не пустить остатки самоконтроля по ветру при очередном взгляде на столь беззащитное, так давно распаляющее внутри каждой клеточки его одержимого тела пламень сладострастных мыслей, прекрасное существо, что в прямом смысле сейчас находится в опасной близости, на расстоянии вытянутой руки: невероятен, идеален во всех проявлениях, влекущий до болезненного головокружения, до тягучего узла внизу живота. Баллард красив ослепительно — даже в столь подавленном состоянии притуплённой дикой гордости — красив невыразимо, нечеловечески. сердце доктора щемит предательски несносно, когда взгляд изучающих очей упирается в хрустальную слезу на чужой щеке, неспешно сползающую от уголка глаза к острой скуле, зрелище — молниеносно возвращающее на мгновение оторопевшего мужчину к реальности. — Генри? хэй, мальчик мой.. эй? тшш-ш.. тише-тише-тише-тише.. — он делает упор на оба колена, нисколько не боясь испортить дорогущую костюмную ткань, обвивает ласковым прикосновением голову начавшего постепенно всхлипывать юноши с родительским теплом, с неподдельной нежностью. любовно обтекающие чужие виски ладони в комбинации с интимным шёпотом, обдающим томным, горячим дыханием ушную раковину, действуют на готового впасть в истерический припадок молодого человека как-то до аномалии успокаивающе. внутренности отчего-то предательски скручивает в тугой комок доселе неведомого, распаляющего ощущения где-то внизу живота, совершенно неподвластного, незнакомого ранее, пугающего столь откровенным проявлением страстного изнеможения, — будто рой бабочек остервенело бьется мощными крыльями в средине юного тела, бессовестно раздирая измученный приторной истомой организм изнутри. Генри хочется остаться в этих, столь умело создающих иллюзию безопасности, руках. но он знает, помнит, что у иллюзии манящим является лишь внешний фасад. — оставьте, мм-х.. оставьте меня в покое.. — за эти двадцать с лишним лет ты так и не понял ничего, дорогой. — голос Мартина звучит до неприличия мягко, сокровенно, будто он вверяет Питеру самую главную тайну мироустройства. — я — не враг. это место — не тюрьма. «сотерия» — не проклятие, не наказание, никакое не клеймо, нет. это — твоё спасение. — он берёт лицо юноши в собственные ладони, заставляя глядеть в свои глаза неотрывно. — ты болен, Генри, неизлечимо болен, отравлен ненужными порочными помыслами, что мешают тебе, разъедая уникальное сознание, не позволяют сверхразуму проявляться во всю силу без вреда для окружающих. ты ведь не хочешь быть монстром? не хочешь стать безжалостным убийцей? я лишь пытаюсь помочь тебе, мой драгоценный. — лжец… я уже убийца, лишивший жизни собственную семью! Вы никогда не говорите правду, постоянно создаёте гнилые иллюзии, Папа! — я убил родную мать, сестру, измучил отца.. я — монстр! Вы врёте, доктор Мартин Бреннер, Вы всегда врёте! всегда! бесконечно врёте! врёте! постоянно врёте..! приступ бессильной истерии таки прорывается наружу. — тш-ш, милый, что ты..? тихо-тихо-тихо.. вот так, да.. — доктор прижимает белокурую голову к собственной груди, будто неоспоримое сокровище, бережно зарывая пальцы в густые растрепанные пряди золотистых волос. — нет-нет.. ты — чистое существо, не имевшее достаточно сил, чтобы справиться с напором исключительных способностей, так внезапно свалившихся на твоё неокрепшие сознание; рассуди, отчего нам с тобой было так покойно, отчего между нами была столь крепкая ментальная связь до тех самых пор, пока всякого рода бесцельные воспоминания и мечты не начали овладевать твоей незапятнанной душой? ты ведь тогда не помнил совершенно ничего, не мучил себя прошлым, не терялся в просторах своей всеобъемлющей исключительности. подумай, почему при взгляде на тебя моё сердце всякий раз билось о стены грудной клетки с неистовой скоростью, силясь вырваться наружу, дабы соединится с твоим гордым сердцем. ну давай, прочувствуй.. вспомни. откройся мне наконец. — я.. я не могу.. не знаю... — хорошо, слушай же: оттого, что ты — чист. ты был, есть, всегда будешь для меня истинным идеалом. ты — смысл, Генри Крил. именно ты — основа, вокруг которой вертится суетная мирская карусель. помнишь, я сказал тебе однажды, что смысл моей жизни — внутри тебя? ведь знаю, что помнишь. уразумей же — я слышу твой голос повсюду, чувствую сквозь толщу стен твой ослепляющий взгляд, нуждаюсь в постоянном убеждении, что ты в безопасности, что ты не принадлежишь плохим людям, что тебя не используют в качестве оружия бесчувственные враги. ты мне нужен, нужен рядом, всегда, ежесекундно, всюду — нужен. — Папа..             ему так хочется — верить. томный выдох срывается с подрагивающих от переизбытка новых эмоций, девственных губ — Питер сжимает пальцы ослабевшей ладони на спине Бреннера в один миг, порывисто и неосознанно, будто пытаясь спастись перед падением в пропасть. — Генри. впусти меня. — как..? что.. что я могу? — не противься моей воле. всё, что я делаю — я делаю только ради тебя. юноша, в разрез с обездвиживающей слабостью, ощущает явственно, как непослушным телом пробегается доселе незнакомый ему озноб — это не страх, не паника. это что-то иное, запретное. — совершенный, уникальный, мой. ты позволишь мне, Генри..? ведь позволишь, правда..? мужчина вновь, до невозможности бережно, берёт заплаканное лицо подопечного в собственные ладони, вопросительно-нежным взором проникая глубоко под кожу юноши. Бреннер уже там — внутри. он давно там. с самых первых попыток Генри осознать себя полноценной личностью. молодому человеку до сих пор, однако, не ясно, о чём именно так напористо просит его Мартин, позволения на что конкретно столь отчаянно требует, но он отчего-то кивает зачарованно, будто во сне, не в силах отвести взор от, поглотивших весь его рассудок, глаз напротив. его спасение, его светлые чувства. его любовь. его ненависть. его проклятие. его творец — его логическое начало и завершение — Мартин Бреннер. — могу я.. Генри..? юноша кивает утвердительно, пригласительно приоткрывая такие манящие уста. сопротивление лопается, как воздушный шар от укола иглы — вмиг и рáзом: Мартин накрывает девственный рот подчиненного своими губами совсем несмело, будто школьник, что занимается подобными фривольностями первый раз в жизни: как-то отрывисто, боясь спугнуть оторопевшее вследствие прикосновения к непривычному аспекту человеческого существования, доверчивое сверхсущество: мужчина немного теряется — то, кажется, решаясь развивать поцелуй, то отстраняясь на миллиметр и снова — то прижимаясь решительно, то отдаляясь на едва заметные единицы расстояния меж ними. всё это заканчивается тем, что Питер углубляет слияние губ самовольно, совершенно неосознанно, потому что чувствует, что так надо. так правильно. а восхищенный Бреннер в ответ на столь смелую инициативу распахивает глаза удивлённо, ощущая, сколь отчаянно блондин погружается в отверзшийся пред ним губительный омут. доктор неуверенно опускает одну из ладоней на обнажённую, волнительно взымающуюся грудь и, мигом собравшись, тут же требовательно, собственнически нависает над телом лаборанта, не обрывая пылкого сближения, мгновенно ориентируясь, понимая, что другой возможности рассеять всё, годами стынущее в воздухе, осязаемое напряжение, скопившееся меж ними — может более и не подвернуться вовсе. они познают глубину обоюдной страсти как-то эфемерно, медленно, долго, неспешно исследуя друг друга в губительном упоении зависимых смертельно людей: Генри — обрывками былой обиды, остатками девственного восхищения пред непоколебимым авторитетом, Мартин же — гордостью одержавшего превосходство хозяина. наконец, спустя столько мучительных лет взаимного истязания, — они, жертвуя собой, надменно нарушив определённые временем границы —                     становятся                               одним                                     целым.