001

уникальность в чём-либо всегда, во всех даже случаях, подлежала истреблению. если ты не похож на основную часть безликой, серой массы — ты автоматически образуешь серьезную угрозу для целой системы строя общественной стратификации. уникальность — болезнь. порок. отклонение. чем заметнее отличителен человек в собственном мировосприятии — тем более он опасен. все люди должны, непременно должны быть одинаковы — безвольные, трепещущие, жалкие, бесчисленные «никто». именно оттого, во всякое время мировой истории, инквизиторы жгли непотребных еретиков, императоры мучили упорствовавших христиан, а учёные — аннулировали возможности исключительно-одарённых субъектов исследований. так уж повелось. Питер непозволительно долго рассматривает, кажется, въевшиеся смоляными чернилами не только под кожу, но и глубоко в подсознание, три судьбоносные цифры — 001 — на бледном запястье собственной левой руки, слегка подцепив край рукава белоснежной рубашки подрагивающими пальцами под прицелом одной из бесчисленного множества камер наблюдения, правда, стараясь сделать процесс созерцания максимально незаметным, старательно образуя вид, будто бы приводит в более-менее пригодное состояние накрахмаленные манжеты. нынче же, в этом сформированном изнова облике практически не узнать, не представляется возможным даже воспроизвести в голове былую тень измученного, вечно страждущего, ребёнка: густые, невероятного природного оттенка светлые волосы в исключительно-привлекательной причёске, подобно позолоченной картинной оправе, самым выгодным образом обрамляют изящное, блещущее нечеловеческой красотой, полотно молодого лица без единого изъяна, фарфорово-бледная кожа на котором делает своего обладателя похожим на античную скульптуру, на какое-то невиданно-прекрасное божество. аккуратные линии скул плавно ведут взгляд созерцателя к нежно-розовым губам, что почти всякий час, едва приметно, словно растянуты в некотором подобии бесцветной, дежурно-снисходительной улыбки. и только лишь внимательные, кристально-голубые глаза — опустошенные зверски убитыми в средине подчиненного тела надеждами — остриём яркого, невозможно-яркого небесного цвета, всё-таки обличают пережившую безмерные страдания прежнюю сущность юноши — некогда — Генри Крила — что утонул в небытии безграничного сознания, заточённого внутри практически идеального, образцового сотрудника Хоукинской лаборатории, изрезанного осколками собственного удушающего бессилия до безобразия, до отвратительно-прекрасного уродства. без преувеличений — лаборант Питер Баллард исключительно красив, даже слишком. но эта красота мертвенно-призрачная, тягостная, вместе с тем — до невозможности сладостная, манящая каждого, вольно или невольно задерживающего взор на целостной фигуре молодого человека, и в то же время — пугающая глубиной переживаемого страдания до ужасающих мурашек — отталкивает своей искусительной, жертвенной чувственностью.                          Питер Баллард.              проклятие.                          бесконечное клеймо. он на удивление быстро свыкся с предоставленными ему гнушающейся судьбой непоправимыми обстоятельствами, с непоколебимой властью доктора Мартина Бреннера. лишь только порой, позволяя себе углубиться в сознательное ментальное истязание, он ощущал собственное новое имя приторной горечью на истерзанных губах. справедливости ради стоит упомянуть, что в течении длительной реабилитации после пережитого, привыкая робко к новой должности, нескончаемо долгими, обволакивающими тьмой ночами, в звенящей тишине, в отравляющей бесшумными упрёками отдельной комнате для персонала, которую ему так любезно выделили господствующие лабораторией — Мартин Бреннер — люди, юноша часто позволял себе погружаться в необъятные откровения болезненных воспоминаний, в пучины обрывков бессвязных мыслей, хаотично, до одури стремительно воспроизводя в средине раздробленного разума последние события собственной жизни, если сиё явление вообще позволено таковым словом обозначать. он плачет. доподлинно — плачет: всхлипывая искренно-страдальчески, зажмуриваясь после каждого судорожного, тягостного выдоха, зажимает собственные, искусанные в кровь губы ладонью, непроизвольно, в бессознательном порыве глубокой, бессильной ненависти, размазывает проступающую сквозь промежутки меж сжатыми плотно костяшками алую жидкость по всему лицу в каком-то диком припадке, тонкими пальцами попутно цепляя веки, зарывая руку в растрёпанные волосы, оттягивает пшеничные пряди остервенело, с небывалым напором, чуть ли не выдирая целые клочья в гневном опустошении, в одичалом экстазе обжигающей ненависти к самому себе за собственную отвратительную беспомощность. коротко остриженными, аккуратными ногтями он умудряется расцарапать себе виски, до боли, до раздражённых острыми пластинами воспалённых полос — уродует нежную кожу на покрытых обилием солёной влаги щеках, затем — несмело, в страхе пред убеждением, что это действительно — реальность, проводит указательным и средним пальцами одной руки от скулы до сонной артерии, останавливая их в миллиметре от саднящего участка кожи, под коим так предательски-заметно на ощупь покоится самоустраняющийся чип — обреченно вздрагивает, будто сражённый выстрелом в висок, при контакте с объёмным образованием под трепещущими костяшками.                   треклятая «сотерия»; Баллард чувствует холод инородного тела даже сквозь слой эпидермиса, надавливает ощутимо, до боли, всё сильнее и сильнее, до невозможных, режущих ощущений в области правого полушария мозга, вызванных непозволительным напором на электронный «аксессуар», зажимает меж белоснежных жемчужин крепких зубов кожаный пояс от собственных форменных брюк, дабы не издать ни звука. с разбитых отблесками бывшего величия, поражающих глубиной мучения, глаз — стекают одна за другой хрустальные капли истинно-горьких, совершенно бесполезных пред лицом стойкого жизненного водоворота, слёз наивной обиды. и — пусть.             Питер Баллард проклят навек. пускай. долой всех и вся — в цепких объятиях тьмы его трогательно-хрупкая, содрогающаяся от неконтролируемо рвущихся из груди рыданий, фигура остаётся едва заметной для пронзительного взора по ту сторону видеокамеры, вот только беспомощные, выедающие нутро всхлипы час от часу, вопреки попыткам заполнить ротовую полость кляпом, неизменно прорываются на свободу, достигая вездесущих датчиков восприятия звуковых частот. Бреннер видит всё. записывает собственными глазами, будто объективами камер, каждое движение любимейшего своего подопечного, ведь ощущения, обострённые болезненным состоянием чуткой души тогдашнего Генри Крила, мальчишку не обманывали; Мартин и вправду повсюду: в каждом углу, во всяком предмете, в лице каждого сотрудника. даже воздух: во всём пространстве лаборатории будто бы присутствует стойкий запах дорогих, брендовых мужских духов, выглаженного до состояния непогрешимого идеала костюма-тройки с нотками опьяняющего виски и ещё чего-то, отдалённо напоминающего мускусные оттенки почти аристократической самодостаточности. Мартин — неотвратимый фатум. вся хоукинская лаборатория — и есть Мартин, это — его творение, ужасающе-впечатляющее детище. молодое тело будто металлическим штыком пронзает выкручивающая наизнанку дрожь, когда юноша в одну из гнетущих опустошающей тьмой, высасывающих всё живое ночей, с ужасом приходит к выводу, к мрачному, неминуемому осознанию того, что и он — Один, он — Питер Баллард, тоже, чуть ли не всецело — творение Мартина Бреннера, его собственность, его цепной пёс, его неотъемлемая часть. рыдания становятся порывистее, звонче, всё менее и менее приглушенными разрывающими сквозную мглу иглами горького, жалкого укора.       гордость — на исходе. воля — на             исходе. самоконтроль — на исходе. сопротивляться естественному порыву — нет сил. сопротивляться Мартину, его безграничной власти — его манящему образу, восстающему раз за разом пред глазами — нет сил. рыдания плавно перетекают в едва различимые, отрывистые вздохи, немного погодя — преобразовываются в тягучие, словно солёная, приторно-сладкая карамель, судорожные полусотны-полувсхлипы. Бреннер слушает завороженно, в бесстыдном упоении, будто самый невероятный симфонический оркестр раскрыл ему тайны собственного неповторимого звучания. мужчина время от времени затаивает дыхание, стремясь не упустить ни единой ноты, в страхе потерять хотя-бы одну частицу столь значимого, неописуемо-завораживающего своей наготой голоса. Мартин ловит каждое из проявлений жизнедеятельности юноши неотступно, с жадным вниманием, кажется, наперекор всей логике происходящего — с ещё более усиленной жаждой проникнуть вовнутрь первого, неповторимого, манящего подопытного своего: заглянуть к нему в голову, в грудь, в живот — во всё его прекрасное тело — рáзом, пожалуй, ещё более прежнего вожделея познать исключительность юноши, нежели когда у Генри присутствовала возможность контролировать собственные сверхъестественные способности. безответность и вмиг ощутимая доступность несказанно-могучего существа делает желанный субъект ещё более манящим, влекущим столь трепетным, в какой-то степени трогательном положением. Бреннер будто не может, не в силах более сдерживать свой неугасимый порыв — он, до опаляющей страсти в каждой клетке собственного организма, безгранично жаждет всецело исследовать всякую частичку уникального тела, прощупать каждый миллиметр прекрасной физической оболочки юного, даже в нынешнем своём состоянии — сверхмощного создания, под собственными ладонями ощутить биение такого выносливого сердца, находящегося в хаотично вздрагивающей от переизбытка эмоций юношеской груди с выступающими так чарующе рёбрами, понять, наконец-таки, каким образом сия безмерная мощь сверхсознания столь послушно размещается внутри уникального творения.       подчинить, исследовать «от» и «до».                         контролировать. Бреннер всё чаще, всё более безбашенно поддаваясь неведомому доселе зову приторного желания, среди водоворота собственных умозаключений хватается за неизменную мысль, что долго способствовать до невозможности слабым увещеваниям разума он просто не в состоянии — то ли кожа лаборанта в освещении здешних коридорных лампочек, когда они, случайно встретившись в бесчисленных коридорах здания, сдержанно, едва заметно кивали друг другу головами, как-то поразительно маняще отдавала холодным, бледно-телесным оттенком, то ли, при беглом взгляде на алые лепестки губ, когда Питер, в нескольких метрах от Мартина подготавливал одного из подопытных к прохождению теста, закрепляя на голове ребёнка датчик считывания мыслительных колебаний, мужчина слишком неконтролируемо, не сдерживая себя, впадал в некое подобие благоговейного созерцания пред сформированным остаточно идеалом внешнего превосходства. Бреннер, при всём усилии, не мог вырвать из груди разъедающее органы горькое чувство, так давно, так стремительно зарождавшееся под влиянием нежной привязанности к Генри, к этому уникальному мальчику, невзирая даже на угрожающе-опасную возможность поплатиться за подобного рода греховную слабость ценой своей жизни, как много лет назад, когда Один чуть ли не отправил его на тот свет. он попросту не мог заставить себя отстраниться от Балларда, абстрагироваться от него эмоционально, как бы самозабвенно не пытался. не мог, в конце-концов, не замечать очевидного. не замечать Питера. не созерцать его красоту, внутреннюю и внешнюю. не мог не восхищаться им тайно, в глубине окаменелого сердца. известно ли, кто более мучился в конечном итоге: Мартин с его постоянным томным вожделением, влекущим к идеальному, примерному лаборанту, под личиной коего прятался необузданно-манящий, лишь ему одному явивший себя в полной мере, сверхчеловек, или Питер, что безвозвратно затерялся в извечном противостоянии подавленной гордости уникального существа и терзающими нутро, исконно человеческими пристрастиями. они оба — мучают друг друга со мстительным наслаждением; прекрасно осознавая гениальностью незаурядных умов сей безоговорочный факт, но отказываясь всё-таки принимать очевидное. не хотя отпускать животную сторону собственных сущностей, не желая идти на поводу убогих, человеческих инстинктов. одно лишь Баллард осознавал наверняка — здраво и трезво — Бреннер забрал его жизнь. обрезал крылья, переломив все кости, воспитал непозволительно-жгучую привязанность в неокрепшем юношеском сознании, что впоследствии вылилась в грязную истому молодого тела. Питер ненавидел себя за эти побуждения; от ночи до ночи он осознанно причинял себе боль, чтобы заглушить внутреннюю, ноющую тоску по принадлежности самому себе. пока в его шее этот проклятый чип — он во власти доктора Бреннера. пока внутри него сиё устройство, Бреннер — у него под кожей. воспоминания роятся в голове неотступно, мучительной симфонией отдаваясь в разжигающих гневный озноб потоках всевозможных рассуждений. юноша до сих пор стоит посредине коридора, теребя злосчастную манжету со всё более и более заметным, нездоровым блеском в пылающих негодованием глазах, требовательно хмуря аккуратные брови — он уже не раз пытался прорвать внутренний барьер, обойти насильственную, издевательскую идею о своей полной и всецелой принадлежности воле Бреннера — унизительного рабства — но это оказалось попросту невозможным. внутри обессиленного сознания будто бы заблокировали какой-то значимый механизм самоконтроля, что впоследствии лишало всякого шанса проявить любое подобие сверхъестественных навыков. чрезвычайно изнеможённый организм, претерпевший невероятного объёма испытания за всё время достаточно недлительного, тридцатилетнего существования, не позволял своему обладателю переступить черту: всякий раз, когда Баллард, казалось бы, практически достигал титаническими усилиями изнасилованной воли точки невозврата, напрягая собственный разум до едва ли возможного в его состоянии предела — свет вокруг него угасал в считанные секунды. юноша вполне легко мог, особенно — первое время, лишиться чувств в стенах лабораторной во время одного из бесчисленных занятий под руководством докторов с очередным субъектом исследований, просто — направляясь куда-либо по поручению доктора Эллис вдоль коридора, или же — сверяя документацию в обманчиво-продолжительные мгновения перерыва на некое подобие отдыха. и всякий раз, снова и снова приходя в сознание после подобного рода безуспешных попыток внутреннего сопротивления — он находил себя неизменно пребывающим в собственной, жалкой комнате, ровно как и год, два, пять, шесть лет назад: всё те же скучные стены, одни и те же огрубелые лица, лишь под другим ракурсом воспринимавшиеся нынче, всё тот же гнетущий гул удушающей безысходности в ушных раковинах. к слову сказать, в самые начальные дни — первое время после возвращения к, в который раз, «новой жизни» с новым именем — Питер изо всех сил старался избегать встреч с «папой» — с человеком, что так глубоко изранил его чувствительный разум, унизив беспринципной властью собственной персоны, так самозабвенно надругался над немощью лишённого практически всякой попытки обрести уникальность мальчишки, — бесчисленно-возможными способами, кои только могли прийти в его болезненный ум, исключающими вероятность столкновения лицом к лицу со своим персональным кошмаром: он резко сворачивал в подсобку, едва заслышав на просторах коридора до дрожи в каждой частице измученного тела знакомый, строгий голос, отдающийся в голове пронзительным холодом, останавливался тут же, прижимаясь загнанно спиной к стене, казалось бы, желая полностью в ней раствориться, слиться с витиеватым узором на обжигающе-морозной плитке. дыхание учащалось невероятным образом, порой даже приходилось зажимать собственный рот ладонью, дабы крик отчаяния, под давлением угнетающей лабораторной обстановки и постоянного чувства безоговорочной принадлежности иному человеку, не вырвался оглушающим воплем наружу, расперев его, Питера, изнутри. но вся эта болезненная восприимчивость к окружающей среде со временем сгладилась, притупилась, уступая место холодной рассудительности, бесцветной дежурной услужливости, обманчивому спокойствию. максимум — он отводил наиболее скорым образом взгляд с едва различимым судорожным вздохом, когда пронзительные глаза Мартина долее секунды задерживались на его задумчивом лице в ходе практических тренировок безмерного количества уникальных детей, что также не оставалось незамеченным цепким взором изучающих глаз доктора Бреннера. кстати сказать — дети. их было не так много, по крайней мере, собственно Балларду, в ходе принудительной работы сотрудником научного состава, доводилось иметь дело с одиннадцатью подопытными, но ведь нельзя с безоговорочной уверенностью утверждать, что это окончательное число подопечных, коим необходим был постоянный надзор лаборантов. Баллард следил за каждым из них пристально, с удвоенным вниманием, всякий раз пытаясь всеми усилиями воли придать лицу отстраненное выражение в то время, как внутри бушевала безудержная агония негодования: временами ему до дрожи хотелось у всех на виду вырвать злосчастный чип из собственной шеи своими же пальцами, пожертвовать таким, с недавних пор, бессмысленным существованием в наставление желторотым подчинённым Мартина, дабы доказать им, доказать всему миру, доказать Бреннеру, что важнее личности, важнее собственной воли ничего быть не может; прокричать, что детей здесь содержат, третируя их будто лабораторных зверьков, будто жалких подопытных крыс, как бы безукоризненно-неотразимо «папа» не отыгрывал свою роль безвозмездно любящего, по-отцовски заботливого доктора. Генри проходил этот путь с самого начала, познал всё упоение адской гонки совершенствования. он догадывался, что впоследствии каждый ребёнок рано или поздно придёт к его, криловым, умозаключениям, да только вот будет слишком поздно. день ото дня бесконечно-монотонного пребывания на новой должности — гордое сознание, вопреки раздробленности подчинением, всё же укреплялось непроизвольно — так проявлялась, наперекор обстоятельствам не дававшая ни на миг позабыть о себе, натура исключительного сверхчеловека. Питер — вопреки осязаемому бессилию — бережно лелеял надежду на близкую перемену распределения сил между собой и учредителем проклятой исследовательской программы. чем более смирялся внешне — тем ощутимее гнев овладевал его нутром. в скором времени Баллард познал её. точнее, нет, он узнал, увидел в ней себя, в отблесках холодного лабораторного освещения внутри искренних глаз — узрел отражение собственной, разбитой души: вечно напуганная, казалось, смущенная самим фактом собственного существования, коротко остриженная девочка с невероятно большими, совсем как у оленёнка, очами, с первых дней привлекла его внимание невыносимо кротким, извиняющимся за каждый вздох чахлой грудки, взглядом, что был так отличителен от беззаботных лиц прочих детей. и, как оказалось — не зря, совершенно не напрасно чувствительное сознание Балларда приковалось именно к ней. в последствии юноша начал невольно примечать, что и «папа» становился достаточно одержим субъектом исследования под номером одиннадцать, ведь ребёнок, дóлжно признать, проявлял себя самым исключительным образом. вопреки наружной беспомощности и какому-то порой даже жалкому моральному бессилию — девочка таила в глубинах подсознания невероятный потенциал. одного лишь взгляда на это милое существо хватало, чтобы определить нескончаемый предел его безграничных, мирно спящих глубоко внутри, возможностей. Одиннадцать. да, именно она. маленькая, хрупкая, вечно пребывающая в поиске собственной правды — Одиннадцать — воссияла путеводной звездой на горизонте жизни измученного затаённым протестом молодого лаборанта, когда, казалось бы, всякая надежда на спасение угасла безвозвратно, оставляя последнего в непроглядной тьме бесконечных коридоров навек. он положил — во что бы то ни стало — помочь номеру одиннадцать в обретении безграничности уникальных возможностей, спрятанных внутри её сверхсилы, а после — номер одиннадцать поможет ему. честно ведь. практически. расчёты просто-напросто не могли лгать — если Питер будет следовать определённому образу до некоторого времени — всё непременно произойдёт самым благоприятным чином.                                *** — ты мне кое-кого напоминаешь, одного моего знакомого. угадаешь, о ком я? — Один? Папа сказал, что его.. — не существует, знаю… могу ли я открыть тебе тайну? иногда — Папа не говорит правду. Один годами был рядом со мной. прямо здесь, в этой самой комнате. — и где же он? — оставим эту историю на другой раз. боюсь, у неё печальный конец.. но он был очень похож на тебя — ему всё тяжело давалось. а затем вдруг, в одночасье — всё переменилось. я спросил его, что именно, и он ответил.. сказал, что всё понял. он нашёл свою силу в прошлом. в воспоминании. в том, что его огорчило. и разозлило. может, у тебя тоже есть такое воспоминание..? помнишь день, когда к тебе приходила странная женщина? тогда ещё Восемь была здесь.. та женщина звала тебя по имени. это была твоя мать. — мама мертва. она умерла, рожая меня! — и кто тебе это сказал? — Папа! — который не всегда говорит правду.                                *** последний раз окинув взглядом номерную татуировку, Питер наконец-таки оставил в покое многострадальный рукав ослепительно-белой рубашки и, поместив ладони за спину привычным жестом, размеренным шагом направился в сторону лабораторной. несколько минут назад покинув стены радужной комнаты — хотя он совершенно и не должен был появляться там нынче — после непродолжительной откровенной беседы с востребованной его мятежным сознанием Одиннадцать, теперь он заметно спешил в помещение для практических тренировок, дабы успеть подготовить инвентарь перед очередными испытаниями, что были уготованы уникальным детям. стоит признать — юноша непростительно опаздывал на несколько минут бесценного времени, что само по-себе уже было вопиюще-подозрительно. и, практически у самого входа в лабораторную, пред ним вдруг предстала внушительная мужская фигура.                               Бреннер. лаборант в одну секунду послушно остановился, как вкопанный, стыдливо опуская белокурую голову, сцепил руки, теперь уже пред собой, в неуклюжий замок, шумно сглатывая подступивший к горлу ком. слегка нахмуренный лоб вмиг покрылся едва заметной испариной, а озноб ударил во всём теле с незавидной стремительностью, вынуждая юношу чуть качнуться с пятки на носок лакированных форменных туфель в каком-то потерянном движении тела. он непроизвольно сжался, всем нутром ощущая на себе пристальный, как тогда, в его прошлой жизни — беззастенчиво-изучающий взгляд. — Питер? — да, Папа. — ты только что был в радужной комнате, не так ли? — нет, Папа. — не лги мне. — клянусь, Папа. — мальчик мой, я ведь не глупец, не дурачок какой-нибудь, как ты думаешь, м? не похож ведь? позволь спросить: ты снова вступал в непозволительные беседы с Одиннадцать? обманчиво-ласковые ноты звучат в обволакивающем мужском голосе — Баллард заламывает пальцы в неконтролируемом приступе ощущения собственной наготы, глупой беспомощности пред этим всеведущим человеком. он отступает на шаг, поднимая наконец ослепительно-яркие глаза, открываясь Мартину всецело, решаясь более не играть с этим опасным человеком в глупые игры. тут повсюду камеры. его ложь, стало быть, уже с самых первых слов вычислили, обличили, рассеяли. юноша неосознанным движением самого кончика языка облизывает пересохшие, искусанные губы, невольно примечая, как властный взор Бреннера на миг метнулся к его рту, затем стремительно взлетел обратно, снова требовательно вонзившись в хрустальные глаза напротив. — я.. — судорожный, загнанный выдох. Баллард прочищает горло, пытаясь спрятать в неуклюжем звуке жалкую дрожь собственного надреснутого голоса. — я предупредил её о скором начале практических занятий. — вот оно что. да ведь в этом нет совершенно никакой необходимости — девочка и без того прекрасно знает, впрочем, как и все остальные дети, распорядок каждого дня. оттенки звенящей стáли в хлещущем, будто кнут, доминирующем голосе — не сулят совершенно ничего заманчивого. чувство цикличности происходящего орошает побледневшего молодого человека вмиг, разом безжалостно оголяя все переживания, все чувства, что он так старательно пытался искоренить, рыдая непроглядными ночами в собственной комнате, раздирая окровавленными пальцами кожу под ладонями, до адских мук сдавливая инородное тело в собственной шее. затуманенному взору тут же являются с поразительной реалистичностью все предыдущие разы, когда он стоял перед Мартином на коленях в ожидании решения собственной судьбы, когда оставлял перед ним обнажённой юношескую душу, оголяя всего себя без остатка, доверяясь бесконечно в хрупкие минуты взаимопонимания, проскакивавшего меж ними электрическим разрядом. отчего-то правую сторону шеи, там, где расположился мучительно-холодящий внутренности чип, начинает медленно обдавать болезненными, саднящими покалываниями. юноша хмурится, вновь опуская взор, не чувствуя более ни намёка на способность противостоять столь превосходящему его оппоненту. — мне показалось, что напомнить всё же стоило. — показалось, значит? — виноват, Папа. — я ведь просил тебя убедительно — не приближаться к ней без моего разрешения. — простите, Папа. шёпотом, обречённо. Бреннер окинул его недоверчивым взглядом прожигающих насквозь, анализирующих глаз, после — поманил едва осознающего себя юношу совсем почти незаметным, плавным, вроде-как даже — заигрывающим движением пальцев, сопровождаемым чуть различимо блеснувшей на тонких губах усмешкой предвкушения, приказывая таким образом двигаться следом. — пойдём-ка, Питер, кое-куда заглянем с тобой. — да, Папа. — ты ведь не сильно занят сейчас? — нет, Папа. — Алек подготовит инвентарь вместо тебя, а занятие на сей раз проведёт доктор Эллис, хорошо? — хорошо, Папа. пристально разглядывая затылок мерно ступающего впереди мужчины, Баллард непроизвольно сжимает кулаки от леденящего внутренности, колючего ощущения собственного позорного бессилия пред подчиняющим естеством Бреннера. они движутся в оглушающей тишине несколько минут, степенно разрушая тягостную скуку лабораторных коридоров гулким стуком каблуков до блеска начищенных туфель о плиты бетонного пола. наконец — заветная дверь. Мартин неожиданно бодрым тоном декламирует, стремительно разворачиваясь лицом к подопечному. — ну что же, мальчик мой, проходи. молодой человек благодарно кивает отворившему входное пространство Бреннеру едва уловимо, с явным напряжением, потупившись, обреченно следуя приглашающему жесту изящной руки доктора. дверь лабораторной захлопывается за ним с оглушающим грохотом, из-за чего сердце юноши опускается — кажется, пробивая кожу ступней — на несколько этажей ниже, а после — стремительно низвергается в преисподнюю неизвестности, прямиком в его персональный ад. — а ведь я предупреждал тебя, убедительно предупреждал, Питер Баллард, — не вздумай меня ослушаться. судя по всему, именно так звучит голос сладострастно истязающего порочную душу, бесчувственного демона.