Имя твое - проклятие

Душной августовской ночью Дитер фон Шлезинг спал невинным сном младенца, уверенный, что никто его не потревожит. С чувством выполненного долга он погружался в просмотр черно-белых снов (ибо цветные ему не снились даже в детстве). Вот, словно в кинофильме, медленно появляются в его воображении расплывчатые монохромные образы... - Шлезинг! На выход! Голос принадлежал Джереми Уитклиффу, демону-англичанину из «элитного состава». Это могло означать только одно: Дитера вызывали к начальству. Причем по весьма серьезному поводу, раз уж его разбудили среди ночи. Недовольство Дитера не помешало ему за минуту облачиться в форму и выйти к Уитклиффу. Сдержанно кивнув друг другу, они направились к верховному начальству. Всю дорогу Уитклифф хранил молчание, что Дитера не удивляло, но крайне раздражало. Свободного времени у демона и так было немного, поэтому беспрецедентное вмешательство в свой отдых без объяснения причин он счел безусловным хамством. Наконец они вошли в неприметное каменное здание, которое для всех демонов было в аду самым главным. Здесь решалась их судьба: здесь их могли наградить высокой должностью или же вновь низвести до уровня грешников, лишний раз напоминая им и всем остальным, что все люди вышли из пыли и рано или поздно вновь становятся ею… Но Дитера это сейчас не интересовало. Кивком поздоровавшись с охранником, он быстро прошел в кабинет и, улыбаясь, спросил с легчайшим немецким акцентом: - Вызывали, Павел Александрович? - А, Шлезинг, - пробормотали из-за стола, - да, проходите, черт бы вас всех побрал. Пропустив милое замечание начальника мимо ушей, Дитер спокойно отошел подальше, скрестил руки на груди и воззрился на своего «работодателя». Павел Александрович Краснов, уже давно занимавший почетный и, по его собственному выражению, геморроидальный пост главного демона, был личностью довольно загадочной. Никто не знал, за какие грехи он занял высший пост, как ему это удалось и кто он вообще такой. Родом то ли из купцов, то ли из мещан, Краснов больше походил на американца, чем на русского. Щедростью и широтой души здесь и не пахло: это был человек исключительно деловой, презирающий всякие бесполезные манипуляции, к которым он относил даже улыбку. На его флегматичном лице эмоции отражались очень редко, угадать его мысли было решительно невозможно. Даже говорил он неразборчиво, постоянно куря сигару и не имея привычки вытаскивать ее изо рта во время разговора. Однако этого флегматичного человека, никогда не повышавшего голос, боялись иной раз даже опытные демоны: им казалось, что их мысли видят насквозь. Безразличие Краснова производило на них большее впечатление, чем чужие яростные проповеди. Многие безуспешно пытались ему подражать, кто-то мысленно считал настоящим дьяволом, некоторые, как Дитер, относились к нему достаточно равнодушно, но все признавали: в «русском американце» есть нечто мистическое, выходящее даже за рамки его должности. - Я понимаю, - пробормотал Краснов, поднимая на Дитера усталые глаза, - время неурочное, но дело не терпит отлагательств. - Что за дело? Пыхнув сигарой, старший демон заявил: - Прошлой ночью к нам поступили Зиновьев и Каменев. - А, - вполголоса пробормотал Дитер, - Московский процесс. - Читаете новости? – одобрительно заметил Краснов. – Да, из числа шестнадцати казненных только двое удостоились титула грешников, но зато каких! На них целую карьеру можно сделать. Но какой-то мерзавец из высшего состава поручил их стоеросовой дубине… - Кому? – удивленно переспросил Дитер, постигший еще не все тонкости русской народной лексики. Краснов искоса посмотрел на него: - Ах да. Я иногда забываю, что вы немец. Так вот, ценнейшие узники достались идиоту, полному кретину, каких свет не видывал… кстати, Джереми, - по-английски обратился он к Уитклиффу, - где этот недоумок? - Он здесь, сэр, - с достоинством ответил Уитклифф и буквально за шиворот вытащил из соседней комнаты худенького и трясущегося молодого человека, перепуганного до крайности и, как ни странно, одетого в униформу демона. Дитер с сомнением посмотрел на него. - Да-да, - вздохнул Краснов, - у нас, оказывается, и такие хлюпики есть. - Как он только попал в демоны? – удивился Дитер. - А черт его знает. Видимо, когда я его назначал, он еще был адекватным. - Что прикажете с ним делать, сэр? – осведомился Уитклифф, по-прежнему держа виновника произошедшего за шкирку. Что-то подписывая, Краснов равнодушно бросил: - Распылить. Распыление на атомы считалось в аду высшей мерой наказания похлеще земной смертной казни, и не без основания: исчезала не только телесная оболочка души человека, но и сама душа. К подобной мере прибегали только при крайней провинности грешника, но сейчас она, на взгляд Дитера, была весьма кстати. Ответственный демон не понимал, как можно было допустить к такой непростой работе желторотого юнца, но не испытывал к нему ни малейшего сочувствия – раз уж заставили делать работу, нужно сделать ее хорошо. Когда Уитклифф увел несчастного, Краснов заявил: - Ну вот, одной проблемой меньше. Что ж, Шлезинг, я полагаю, вы уже поняли, для чего я вас вызвал. - Думаю, да, - кивнул Дитер. – Вы хотите передать мне одного из этих узников. - Горячо. Я передаю вам обоих. Брови немца удивленно подскочили вверх: - Двух сразу? - А что вас так удивляет? – безэмоционально поинтересовался Краснов. - Я никогда не был приставлен к двум узникам сразу… - Полно, Шлезинг, с вашим опытом я дал бы вам пятерых, не ломайтесь. Вы сейчас за кем-то следите? - Нет, мой узник был освобожден неделю назад. - Как по заказу. Тогда не отпирайтесь и беритесь за дело. Вы знаете, где находится еврейский квартал? - Пару раз мне доводилось там бывать… - Теперь вы там поселитесь. Этих молодчиков лучше не оставлять одних, - пояснил Краснов, видя удивленный взгляд Дитера. – Не волнуйтесь, вместе с ними жить не будете. - Хорошо. Когда мне приступать к работе? - С сегодняшнего утра. Ночь я оставляю вам на отдых, а с утра будьте любезны взяться за товарищей. - Могу ли я получить их досье? - Забирайте, - небрежным жестом Краснов указал на две лежащие на столе папки. – Приятного чтения. Взяв папки, Дитер вернулся к себе и принялся выяснять, что за счастье ему досталось на этот раз. Счастье подвернулось довольно интересное. Первое досье было оформлено на Льва Борисовича Розенфельда, в просторечии Каменева. На прижизненной фотографии был запечатлен мужчина интеллигентной наружности, в пенсне, с бородкой и добрыми светлыми глазами. Обладая незаурядным литературным талантом, он, однако, большую часть своей жизни посвятил не литературе, а политике. В большевистской партии не всем импонировала мягкость и нерешительность Каменева, который не был сторонником репрессий, однако это не помешало ему попасть в ад. Не считая мелких прегрешений, на его совести было халатное отношение к ленинскому «Письму к съезду», что фактически приравнивалось к приведению Сталина к власти, а это было уже серьезно, учитывая, что сталинское досье грешника обещало быть весьма пространным. Впрочем, вина Каменева вполне поддавалась искуплению: по тут же произведенным подсчетам Дитера, после максимум года мучений его вполне можно было отпустить на свободу. Простая работа, что и говорить. Зевнув, Дитер начал читать второе досье, которое оказалось куда интереснее первого. Обвиняемый носил заковыристое имя Овсей-Гершен Аронович Радомысльский, которым резонно предпочитал не пользоваться: официально он именовался Григорием Зиновьевым. Судя по фотографии, это был пухловатый еврей с надменно прищуренными глазами и пышной темной шевелюрой. Его досье было втрое толще, чем у Каменева, ибо Зиновьев оказался более многогранной личностью. Ему вменялся почти полный список смертных грехов, за исключением разве что лени и похоти, одним из его главенствующих личных качеств была трусость, политической нравственностью он тоже не отличался, и все это, соединяясь вместе, породило несметное число прегрешений. Помимо приведения Сталина к власти (единственное, что в грехах роднило его с Каменевым), Зиновьев обвинялся в убийстве тысяч людей (как подписывая расстрельные приказы, так и пытаясь поднять очередную революцию в Европе), проведении во вверенном ему Петрограде (им же и переименованном) чересчур зверской политики, бесчисленных политических просчетах… в общем, его деяний хватило бы на троих. Естественно, с таким досье ничего хорошего Зиновьеву не грозило. Тут попахивало даже распылением… Ничего не скажешь, дело предстояло сложное. Но Дитера трудности никогда не пугали. Спрятав папки в надежное место, он обнаружил, что солнце уже взошло, и бодро направился в гости к новоиспеченным узникам, обнаружив, что исполнительный Уитклифф готов его проводить.