Пропасть

Волдеморт всегда был ненасытным. Ему не хватало всего: силы, душ, крови. Силу он получал из душ, кровь из тел, а сытость — он не получал никогда. Проведя сотни лет в виде скитающегося бесплотного огрызка сил и духа, он понял — он мог быть сытым, ведь он был сыт по горло своим жалким существованием. Сначала он презирал людей, после, когда распробовал, начал их любить: ему было холодно, а они были теплые, ему было голодно, а они были полны душ, тел и крови. Но теперь он понял: людей нужно было и дальше презирать, не позволяя себе до одури быть одурманенным запахом крови, вкусом страха и звуком животного ужаса, который они издавали, когда он вгрызался в их глотку. А потом бульк-крхы-бульк… бульк. И тишина. Но с тех пор, как он застрял в этом теле, все изменилось. В этом тщедушном теле. В этом мелком безмозглом тщедушном теле. В теле Гарри Поттера. Нет, он, конечно, был рад тому, что больше не слоняется по тщедушным телам животных, но он всегда был ненасытным. Он хотел свое тело, потому что людей он хоть и презирал, но с ними было нескучно. Он хотел жить среди них, но в своем теле. И он будет. Он давно готовился. И у него было два претендента. Два малолетних идиота. Гарри и Том. Гарри Поттер, например, не был против распития крови, но никогда бы в этом не признался. Видимо, пристрастился с тех самых пор, как его проклятые родители — в прямом и переносном смысле — напоили его кровью, чтобы провести тот проклятый ритуал, который заточил Волдеморта в этом тщедушном теле. После Волдеморт его убил, забрал силы и загрыз его родителей, а это тщедушное тело посмело пойти против воли Волдеморта и заорать. Волдеморт тогда знатно удивился, а потом понял — это судьба. Сама судьба привела проклятых Поттеров к проклятому Волдеморту, чтобы они совершили этот проклятый ритуал и прокляли своего ребенка на вечность. О, Волдеморт знал, что вечность — это проклятие для людей, уже видел, как те сходили с ума. А вот для Волдеморта вечность в этом тщедушном теле стала бы подарком. И он, недолго думая, решил: один раз в вечность он мог бы побыть милосердным и потому отдал Гарри Поттеру свои оставшиеся силы, подселившись, чтобы выждать подходящий момент. Когда Поттеру надоест жить, он заберет его душу себе вместе со своими силами, которые с того момента текли в его крови. Он будет таким же пожирателем, как и он. Его маленьким пожирателем смерти. Когда его маленькому пожирателю стукнуло одиннадцать, к нему пришел Дамблдор. О, Дамблдора Волдеморт знал. Встречался раз. После того раза он себя уже сотни лет собрать не может. Старая мразь этот Дамблдор. Такой же демон, как и он, а корчит из себя доброго дедушку. Но, что и говорить, Дамблдор был известен в их кругах, как и Гриндевальд. Волдеморт хотел их превзойти, обоих, потому что ненасытности у него было больше, чем у тех двоих вместе взятых. Потом Дамблдор заточил Гриндевальда и… Волдеморт не хотел думать, что он с Гриндевальдом делает. И как. И как часто. Этой стороны человеческих отношений Волдеморт не понимал. Он, конечно, попробует, как обретет свое тело. Он попробует во всех позах. И не раз. Дамблдор не знал, что Волдеморт был внутри Гарри Поттера, который, как оказалось, хранил кровь Первородных братьев, которые обманули смерть. Именно от них у Гарри была бессмертность. Таких, как Гарри, было немного: всего два, и оба во власти Волдеморта. Гарри Поттер и Том Риддл, два малолетних идиота. Особенно отличался идиотством Том. Такой дури Волдеомрт не видел ни у кого, разве что у себя. Но свою дурь он принял, а вот Томовскую… Сначала этот придурок привязался к Гарри, а потом решил отвязаться посредством убийства. Когда у него не получилось первый раз, он начал планировать. Безболезненные, но действенные, ведь он все же привязался к Гарри. И когда Волдеморту надоело просыпаться с желудочной болью день за днем, потому что этот имбецил не придумал ничего лучше, чем травить Гарри, то он решил позволить Гарри помнить — все разы от первого и до последнего. Волдеморт ведь тоже привязался к Гарри. А потом Волдеморт пожалел о своем решении: Гарри начал хандрить. Он ведь любил Тома как родного брата. Один раз он по-братски убил Тома, долбя его головой о каменную кладку замка и смотря, как кровь течет из черепа. Волдеморт тогда облизнулся, когда почувствовал теплую кровь на пальцах Гарри. Гарри облизнулся следом и облизал руки. Том, конечно, после этого не умер, а воскрес, но не сообразил, что умер, потому что Гарри умел мастерски залечивать раны. Это произошло в конце пятого курса, после чего Гарри стал угрюмым. Оказалось, что кровь любил пить сидящий в Гарри Волдеморт, а не сам Гарри, поэтому измазанный в крови друга, Гарри блевал долго и упорно, пока не забыл, из-за чего начал. А как вспоминал, то его вновь скручивало от отвращения. Волдеморта скручивало от бессилия рядом, потому что Гарри мог бы получить силы Тома, если бы не выблевал всю кровь: в этом и был весь секрет — выпить кровь и убить. Что такого сложного? Позже, прочитав нечаянно мысли Тома, Гарри ужаснулся. Волдеморт рано начал печалиться, а вот Гарри только предстояло начать. Он видел, что Том хотел сделать, он слышал, что Том собирался сделать, и он понимал, что даст Тому это сделать, потому что он хотел, чтобы его поймали и упекли за решетку. Гарри было тошно от Тома — мысли того были безобразны. Образны, но безобразны. Гарри избегал смотреть ему в глаза, потому что не хотел знать его планы, не хотел знать его. Том, настоящий Том был отвратителен. Но самое отвратительное было в том, что Том этого никогда не поймет. Он просто не мог, потому что мораль была ему чужда. Голая расчетливость, неприкрытая и нагая в своей практичности. Когда-то Гарри думал, что Том умел чувствовать, но Том не умел. Он жил одним стремлением стать сильнее — через смерть сотен. Гарри едва мог разговаривать с ним. Но ему нужно было говорить и делать вид, будто все как прежде. Он врал, он улыбался, он шутил, он защищал его — он играл свою роль, будто от этого зависела его жизнь. И Том велся. А Волдеморт вынашивал еще один план… Когда Том убил Миртл — довел до самоубийства, то Гарри ждал, когда приедет констебль и заберет Тома. Гарри даже ходил бы его навещать, чтобы каждый день убеждаться, что тот сидит за решеткой. Там, где ему и место. Или сидеть рядом, потому что он и сам был ненормальный. Но констебль так не пришел, а Гарри все так и ждал… Время утекало вместе с Гарриным терпением. Он уже не мог больше притворяться, что не видит, как Том в очередной раз что-то ему подливает и подмешивает, а потом с затаенной надеждой смотрит. Гарри не мог больше притворяться, что не видит очередного предательства. И ему было в очередной раз было больно. Больно потому, что он сам с той же затаенной надеждой смотрел на Тома: а вдруг он изменится? Вдруг изменит себя? Но тогда он изменит себе… Гарри ждал очередного предательства, и ожидание выматывало — разматывая клубок тех чувств, что когда-то связали Гарри и Тома. В итоге, в тот день, когда Гарри оказался в сне-ловушке Тома, он почувствовал облегчение — очередной виток распустился. Когда Гарри выдернуло из сна-ловушки и он увидел перед собой голову Гермионы, Гарри улыбнулся. Улыбнулся не потому, что увидел Гермиону, а потому что кое-что придумал. Он должен забрать силу у Тома, как и те тридцать мужей забрали силу у Волдеморта. Вот и решение. — Волдеморт? — позвал он мысленно. — Не хочешь развеяться? Слышал, что быть запертым в теле — та еще скука. — Ты хочешь, чтобы я забрал его силы? Ты уверен, что именно этого хочешь? — Да. — Тогда разреши мне. Гарри вновь улыбнулся: — Волдеморт, я разрешаю. Волдеморт, который едва ли мог поверить своей удаче, воскрес. В Гарри.