Дети подземелья

октябрь 1989-го…

      — Милиция! Убивают!       По отчаянным крикам судя, в одной из городских беседок творился криминал: драка или денег выколачивание, грабеж среди белого дня. Однако паренек, взывающий к блюстителям порядка, молил обидчика о пощаде сквозь задорный, беспечный смех.       — Фил, да всё, хорош уже! Хорош, говорю! И кепку, гад, верни!       Завершился карточный бой — бой не на жизнь, а на смерть. Рука победителя, раздающая противнику щелбаны, была беспощадна и тяжела. Запомните, дети: состязаться с мастером спорта — гиблое дело. Малоприятное и сотрясением грозит.       — …brother Louie, Louie, Louie,       Oh, she's only looking to me.       Oh, let it Louie       She is undercover…       Под аккомпанемент немецкого поп-дуэта к беседке подъехал необычайного раскраса автомобиль. Такие на районе не водились: металлический хром купается в бликах солнца, «крылья» расписаны огнем… Обладатель машины, парень в брючном костюме, выбрался из салона, расправил плечи и, насвистывая незатейливый мотивчик, вальяжной походкой поплыл.       — Космос! Откуда тачку упёр? — любопытствовал юноша, поражение потерпевший в «дурака».       — Вот так пацаны — «линкольн», — улыбка молодого автомобилиста сияла ярче наполированной машины. — Такая только у меня и у Майкла Джексона!       Шутник сорвал с товарища кепку и, используя ее в качестве реквизита, принялся исполнять фирменный танец поп-короля. Космос любил балагурить, любил сдабривать происходящее юмором. Даже когда было совсем плохо, когда казалось, тучи над головой сгустились донельзя, Космос Холмогоров, точно чародей, рассеивал тьму и вызывал улыбки на лицах друзей. Да и не только друзей — он мог поддержать любого. Он остро чувствовал, когда кто-то проживает самый скверный в жизни период. Правда, навыком этим юный Холмогоров обзавелся невольно и наверняка отдал бы всё, что имеет, лишь бы событие, послужившее тому причиной, никогда не коснулось его семьи.       Когда умерла мама, отец Космоса, Юрий Ростиславович, отказывался принимать новую реальность. Мужчина сутками не выходил из кабинета и буквально существовал, а не жил. Перечитывая пожелтевшие письма, он терял себя среди пустых бутылок и бесчисленных фотографий жены. В одночасье ему стали безразличны молодые любовницы, статусность, связи и, к сожалению, собственный сын.       Десятилетний малыш довольно рано сообразил — он обязан быть сильным. Теперь от него зависит погода в доме и, в целом, будущее «осиротевшей» семьи. Не должен отец вечно горевать, он вправе жить дальше. И задача маленького генерала, так Космоса дед называл, быть сияющим, как маяк, огоньком надежды.       Никто не знал, что ребенок, весь день веселивший отца безутешного, ночью берет в кровать снимок мамы, накрывается одеялом и горько-горько рыдает в подушку. Маленький Арлекино, обреченный справляться с собственным горем в тайне от всех…       — Да твой Майкл Джексон — голубой! Еще и негр!       — А ты, Пчёла — гребанный расист, — подметил Холмогоров и водрузил оскверненную кепку на макушку болтуна.       Ребята затеяли шуточную драку, дополняя шоу-программу боевыми клише из забугорных фильмов. Точно два гангстера, они приставляли к вискам друг друга сложенные в пистолет пальцы, щебетали что-то про гетто и ку-клукс-клан, приправляя всё кучей нелестных обращений. Для них подобное поведение было вполне повседневным: парни любили дурачиться и клоунаду устраивать, привлекая тем самым к себе, таким остроумным и распрекрасным, внимание окружающих. За которое, к слову, они состязались с первого же дня знакомства.       История пятнадцатилетней дружбы началась с кровопролитной битвы; точнее, с позорной, с дурацкой потасовки за детсадовскую игрушку. Яблоком раздора, не поверите, послужил конструктор в яркой упаковке. У Космоса дома пылилось штук десять подобных, однако пятилетнему мальчонке было принципиально важно ни за что на свете не уступать ненавистному Рыжему. В свою очередь, Рыжий, что зовется в миру Витей Пчёлкиным, обладал нравом не менее напористым, зато рос в совершенной нищете: из игрушек у мальца были лишь солдатики, которым, признаться, давно было пора отправиться на пенсию по выслуге лет.       Мальчишек, вероятно, сплотило совместное времяпрепровождение: невозможно сосчитать, сколько раз нянечка отправляла драчунов в угол бок о бок наказание нести. Ведь баталия за конструктор не стала последней их схваткой. Причин для выяснения отношений находилась масса: один взял кубики без очереди, другой за обедом толкался, ну и далее по списку… Сражения могли продолжаться целую вечность, пока в какой-то момент Витя не обнаружил в себе запас нерастраченной харизмы.       С годами и практикой потенциал крепчал, талант совершенствовался. Космоса в два счета получалось убедить, что не нужна ему пожарная машинка, на которую хитрый Рыжий сам глаз положил. Учителя наивно верили, что Витя Пчёлкин — умница, хороший, сообразительный мальчик, что контрольные работы пишет исключительно сам и уж точно не списывает под копирку у отличницы Милки. Да и наивные барышни не сомневались, что красавчик с лазурными глазками только им поет баллады о чистой и непорочной любви…       — А почему у голубого негра не может быть клёвой тачки? — вступился за поп-идола юноша в спортивном костюме, что тихонько стоял в стороне. Пока друзья продолжали баловаться, точно дети, он любовался языками пламени, коими был отдекорирован автомобиль. — Кос, костер сам рисовал, что ли?       — А, Энди Уорхол…       — Кто-кто?       — Тьфу, деревня ты, Фил! Это лучший американский художник вообще-то.       Холмогоров чуть заносчивее, нежели хотелось, выделил не только имя живописца, но и шуточное оскорбление. Обижать друга он и не думал, однако время от времени в его речи проскальзывали нотки эдакого пижонства. Порой Космос становился невыносимо бесячим мажором, которому отец-академик обеспечил безбедную жизнь. И если Пчёлкин был слишком самовлюблен и амбициозен, чтобы обращать внимание на подобные высказывания, то Фил, спортсмен с тяжелой рукой и израненным сердцем, воспринимал колкости весьма болезненно.              У Валеры Филатова не было шикарной квартиры в центре Москвы, набитой хрусталем и антиквариатом. Не было богатых, как у Космоса, родителей, не было бедных, таких, как у Вити. Его, малыша, коему от роду стукнуло не больше недели, оставили на пороге межрайонной поликлиники, за что Фил уже был неимоверно признателен горе-мамаше: не утопила, как котенка в мешке, и на том спасибо. Кто она, жива ли, почему так поступила, кем отец был — этого Валера не знал. Как и не знал, чем же так провинился. Да, возможно, еще новорожденным он был молчалив и угрюм, но повод ли это — предавать своего ребенка? Впрочем, юноша родителей не осуждал: никто наверняка не знает, в насколько бедственном положении они оказались. Тем не менее мерзкое чувство неполноценности стало частью его самого.       Спасение нашлось в спорте. На тренировках и соревнованиях юный боксер забывал о душевных терзаниях, вымещая эмоции на груше и соперниках. Но ни медали, ни первые места не приносили должного облегчения.       Фил мечтал видеть среди болельщиков отца и мать, не чужие бесчувственные лица. Каждый раз, наблюдая, как родители поддерживают своих сыновей, противников, которые ему только что проиграли на ринге, мальчонке плакать хотелось. Но Валера Филатов, непоколебимый боксер, переносил тяготы жизни, стиснув зубы.       Бывали моменты, когда всё казалось совсем невыносимым, как например, первый школьный день. Одноклассники во главе с синеглазым задирой стали дразнить Валеру «детдомовской крысой». Малыш тогда разбил нос зазнайке (со странным именем, кстати) и сбежал из класса. Сбежал от тех, с кем должен был рука об руку шествовать ближайшие десять лет.       …Он сидел на холодном полу первой попавшейся подсобки, утирая кулачками треклятые слёзы. Не думал Валерка, что домашние дети могут быть в разы злее детдомовских. В разы злее, бессердечнее, беспощаднее и черствее.       Дверь в помещение, походящее на чулан из мрачных сказок, вдруг отворилась. Маленький Филатов, еще даже не мечтавший о боксе, наскоро вытер щеки и принял стойку-оборону, готовясь к очередной порции унижений.       — Так вот ты где, ребенок подземелья, — в коморку заглянул темноволосый мальчик с ярко-голубыми глазами и осторожной, но дружелюбной улыбкой. Не получив ответа, он все же шагнул внутрь и закрыл за собою дверь. Сел на пол рядом с заплаканным одноклассником и руку ему протянул: — Я Саня. Давай дружить?       — Валера, — шмыгнув носом, Филатов незамедлительно чужую ладошку пожал. Однако глаза свои он упрямо не отрывал от пола. Ведь мужские слезы нельзя демонстрировать, верно? Не зря же воспитатели этому в приютах учат. Долго и мучительно, кстати, учат. С помощью самых агрессивных и жестких методов.       — Ты не грусти, ладно? Тетя моя, знаешь, что говорит? Что на дураков нельзя обижаться, — подбадривал одноклассника тем временем Сашка. — Просто они не знают, каково это — когда родителей нет.       Валера тотчас от пола взгляд поднял. Этот мальчик что, тоже… тоже сиротка? А голубоглазый, будто чужие мысли подслушав, улыбнулся краешком губ:       — Мой папа умер, когда я был совсем маленький. Я его даже не помню. Но у меня хотя бы мамка есть. А как тебе живётся, даже не знаю.       Валера поверить не мог, что среди домашних бывают такие дети. Такие, которые могут понять, насколько тебе плохо и больно, которые не будут намеренно делать еще больней. Которые не относятся к тебе, как к чему-то второсортному, как к отребью…       Мальчишки еще долго сидели в коморке, болтая о том о сем. Хотя, скорее, это Сашка болтал, а Валера, раскрывши рот, слушал. Он всегда был молчалив, так уж сложилось. В приюте ведь мало с кем поговорить по душам получается. К воспитателям, которые бьют чуть что, просто из-за дурной за окном погоды, редко подходить хотелось. С другими воспитанниками, которые либо озлоблены, будто зверята, либо так же угрюмы и заточены внутри собственных переживаний, тоже, увы, не задалось.       А вот Саньку Белова Филатов был готов слушать часами. Внимать рассказам о нормальной жизни, втихую себя его братишкой представлять. Представлять, как заботливая мама готовит им яичницу по утрам, как печет для них пирожки по воскресеньям. Валерка не завидовал, нет — он искренне радовался за этого доброго мальчика, которому повезло родиться нужным. В тот момент Фил ещё не догадывался, что Татьяна Николаевна не один раз накормит его теми самыми пирожками с морковкой и что её материнского тепла хватит на них двоих…              Пока друзья разыгрывали очередную клоунаду подле машины, Фил Сашку вспоминал. Ему друга жутко не хватало, и эти два года, что Белый решил отдать на благо Отчизны, казалось, целую вечность шли. Порой Валера считал себя слишком скучным для Космоса с Витей, иногда чувствовал себя старше их на десяток лет. Он буквально высчитывал дни до Сашкиного возвращения — ведь тогда наконец восстановится баланс, их персональный инь-ян.       — Теофила, не молчи, — Холмогоров, кажется, осознал, что переборщил с чванливостью. Отец ему всегда говорил: «Язык твой — враг твой». — Ну ляпнул я, ну с кем не бывает?       — Кос, ты теперь, может, и на «линкольне», — заговорил наконец Валера, — но если начнешь выделываться, получишь в глаз.       Выдержав мхатовскую паузу, Филатов прыснул и ринулся в наступление на двух скоморохов, что незамедлительно встали в оборонительную стойку, словно два бравых Брюса Ли.       — Бей его, бей! — хохотал Пчёлкин, нанося Валерке «хуки» слева.       — Получай! — атаковал его справа другой боец.       Балбесы эти даже вечно серьезного Фила умудрялись втянуть в свои сумасбродства. Спарринг профессионала с двумя полу-любителями выглядел, признаться, и впрямь уморительно.       — Поберегись! — Алёшка, мальчишка лет десяти с района, чуть не сшиб ребят на своем верном коне (на ржавом велосипеде).       — Ошалел, что ли, скорлупа? — возмутился Пчёлкин, почесывая ушибленный бок.       Мальчуган ухмыльнулся лукаво — новости собирался озвучить святой троице ну просто потрясные.       — Санька Белов приехал!       — Что?!       — Врешь!       — Когда?!       — Приехал-приехал-приехал! — гонец исполнил для пущей торжественности трель велосипедным клаксоном. — Рубль гоните, пацаны!              Ребята переглянулись — на лицах восторг безмолвный. Валера и Космос наперегонки бросились к машине, оставив за собой облако пыли. И растерянного Пчёлкина оставили, которому выпала честь расплачиваться за «телеграмму».       — За папу, за маму и за бабушку, — Витя отсчитал мелкому три барбариски. Достойная плата для десятилетки, на его взгляд. Но Лёшка Сидоров вознаграждением доволен не был:       — Гад ты, Пчёла! — выдал он в сердцах.       — Исчезни, скорлупа!       Не теряя ни минуты, Витя запрыгнул в «линкольн», где ребята, перебивая друг друга, обсуждали некий план. Космос взахлеб делился идеями и чуть ли не оркестр для дембеля собирался заказывать. Фил, оживший и неимоверно счастливый, довольно руки потирал, улыбаясь во все тридцать два.       Наконец-то! Белый, их друг, их товарищ, их невидимая ниточка, что связывает четверку воедино, вернулся. Они же с первого класса вместе, и впереди их ждет целая жизнь.

***

      — Внимание-внимание! — объявил в рупор нарочито противным голосом Холмогоров, забравшись на «линкольна» капот. — Военнослужащий Александр Белов, просьба спуститься. Вас ожидают.       Ребята припарковались подле дома Беловых, предвкушая вот-вот увидеть родное лицо. Наконец откуда-то сверху раздался знакомый им с детства смешок, и на балконе показалась коротко стриженая головёшка.       — Саня! — заорал в рупор Космос. Пчёлкин голосил так, что и микрофон не был нужен.       — Белый! — засвистел залихватски Фил.       — Мой народ! — легионер вскинул руки, приветствуя опричников. — Здорово, братья! Родные мои!       Он старался разглядеть, как сильно изменились ребята за эти долгих два года. Братишка Фил, как показалось Белову, ещё больше стал — «крылья» раскачал широченные! Пчёла — ну просто денди западного Бирюлёво, черт бы его побрал! Только вот откуда деньги на модные шмотки раздобыл? Неужто на фабрику к отцу устроился? Эка невидаль! А что за тачка такая крутая? Космонавт, похоже, опять Юрия Ростиславовича, как кролика, развёл…       — Давай к нам! Спускайся! — зазывал Валера. Витя тоже, да и Космос что-то горлопанил, махая руками, точно орангутанг.       — Да я ж с поезда только. Дайте хоть дух перевести.       — Подожди, а привальная? Ты что, нас обидеть хочешь?! — разворчался Пчёлкин. — Фил, ну скажи ему! Скажи!       — Сань, какой поезд? Мы тебя два года ждали! — с негодованием прокричал спортсмен.       Белов на секундочку пропал из виду. Видимо, к матери подлизаться пытается и разрешение исчезнуть выклянчить. Ох, как же, наверное, отрадно на душе Татьяны Николаевны! Дождалась ведь! Не то что…       — Я иду! — Сашка, появившись вновь на балконе, замахал полотенцем, словно победным знаменем: — Ловите меня, братья!       Ребята завопили на весь двор, и ликующий Космос принялся танцевать на капоте, напевая «Белые розы». Соседи повыглядывали из окон, пытаясь понять, что за митинг такой происходит на улице. Бабульки, лузгающие на скамейках семечки, неодобрительно перешептывались, лицезря бестолковую, бескультурную молодежь. А вот мужчина, наблюдающий за перфомансом с балкона, что располагался этажом выше квартиры Беловых, улыбался так тепло и доброжелательно, будто вместе с ребятами Сашку из армии ждал. А, быть может, вспомнил, как самого когда-то давно встречали друзья.       — Белые розы, белые розы!.. — приплясывал Космос, отдавшись всецело эйфории, объявшей его инфантильную душу.       Фил покосился на Витю, тот заговорщически подмигнул. Парни сдернули дуралея с авто и, рухнув кубарем на асфальт, двухметровый Холмогоров сотряс воздух грязными ругательствами.       — Так-так-так… — Витя деловито поправил кепку, которую по-модному носил козырьком назад. — Опять материшься, козел безрогий?       — Да я же…       — Поздно, Кос, оправдываться. Сейчас будет мстя!       — Да хорош вам! Я и так копчик отшиб, — засопротивлялся танцор, догадываясь, какая именно расплата за брань ожидает.       — Не увиливай, Космолёт, — подключился Валера. — Договор был?       — Ну был, был.       — Нужно как говорить? Не блядь, а честная давалка! — Витя подошел к провинившемуся ближе, собираясь его манерам обучить. С помощью, разумеется, отрезвляющего, направляющего на путь исправления щелбана.       — Ну давай, шмель, бей! Бей, оса проклятая! — Холмогоров зажмурился и вцепился в запястье друга, наивно веря, будто это смягчит удар. Витя пробил два щелчка, отчего матерщинник зашипел яростно: — Больно бьёшься! А ты-то куда?! — ужаснулся, округлив глаза, Космос. К нему приближался Фил, недвусмысленно костяшками хрустя.       — Меня били?       — Били, но…       — Ну и всё. Я один раз, — пообещал боксёр.       — Зато какой, — «подбадривал», наблюдая за перевоспитанием, Пчёлкин. — Теофила, смотри, как бы арбуз не треснул. Изоленту я не захватил.       — Саня! Сань, спасай! — взвыл сквернослов, надеясь, что появление голубоглазого Д’Артаньяна спасёт его несчастный лоб.       Фил заботливо поправил волосы друга, подготавливая его головешку под свой сокрушительный удар. Прицелился, показательно подышал на палец…       — Влепи ему, влепи!       — Да давай уже по-быстрому, хорош писю лимонить, — Космос зажмурил левый глаз, поглядывая правым на линчевателей. — Ну что ты медлишь? Перед смертью не нады… Твою ж мать!..       Смачный шлепок, как эхо, на квартал прогремел. Парень закрыл оба глаза, приложил ладони ко лбу и пуще прежнего выругался вслух. Ничему жизнь не учит Космоса Холмогорова.       — Пошли вон! — закричал он в рупор. — Пошли, я сказал!       Юноша начал размахивать ногами, отгоняя от себя притеснителей. Витя и Валера хохотали в голос, убегая от разъяренного Холмогорова и наворачивая вокруг его же машины круги. Бабульки, выгуливающие себя на лавочках, осуждающе закачали головами, а сосед Саши, тот, с балкона, докурил сигарету и, посмеиваясь с проделок юных и горячих, вернулся в дом.       — Кос, с тебя бухло, кстати! Считай штраф, — добавил Пчёлкин, отскочив от разгневанного товарища на безопасное расстояние. Фил же прятался на многострадальном капоте «линкольна».       — Опять бухло? — выпучил глаза Холмогоров. Как звезда во лбу, горел меж бровей его красный след от чемпионского щелбана. — Я думал, сперва потрещим, потом по бл… — матерщинник запнулся, услышав, что Валера рядом приземлился. Еще и красноречивее слов смотрел, почесывая кулаки. Синеглазый страдалец расплылся тут же в невинной улыбке: — По девушкам, говорю, пойдем.       — Другое дело, — похлопал болтуна по плечу Фил.       Витя, расхохотавшись, притянул товарищей к себе. Ребята смеялись, как малые дети: громко, заливисто, как никогда. Казалось, даже ласковое солнышко вместе с ними веселится. Греет напоследок тех, чьи бьются от счастья сердца.       Скрипнула подъездная дверь. Парни, как один, обернулись.       — Здорово, братья, — улыбался им лучезарно Белов.       Друзья закричали на всю округу, и Сашка с разбега бросился их обнимать.

***

      Ленинские горы (холмистый парк, расположенный на юге столицы) славятся богатой растительностью и видами, что завораживают дух. С самой высокой точки, на которой расположен памятник Михаилу Ломоносову, открывается лучший пейзаж Москвы: цветочные клумбы, озера, где плавают утки, центральный стадион, МГУ, широколиственный лес. С малых лет Валера, Саша и Космос с Витей, бродя по этим аллейкам, место священным для себя нарекли.       — Меня, меня подождите! — кричал друзьям Холмогоров, что к забегу готовились. — Железное чудовище против Космосилы и его друзей!       — На старт… — разминался Витя.       — Внимание…       — Марш! — лихо скомандовал Санька, и понеслась.       «Линкольн» покатился вперед на минимальной скорости, и ребята, заулюлюкав, начали побег от настигающего их железного зверя. Пчёлкин, едва приступив к гонке, решил забраться на капот. Он разместился, точно вельможа на уютном ложе, и наблюдал, как менее сообразительные гладиаторы соревнуются за лавровую ветвь. Метров через двадцать Фил присоединился к товарищу и, вскинув руки, громко-прегромко засвистел. Так, будто всему Земному шару сообщить хотелось, как он счастлив здесь и сейчас. Белый вскоре тоже оказался на капоте и закричал от радости оказаться в родной Москве.       — Динамо бежит, — хохотал он, глядя, как Космос от авто улепетывает: театрально задирая колени, точно зайчик из рекламы, что по ящику вечно шла.       Холмогоров завывал гимн во всё свое басистое горло и широко улыбался прохожим, реагирующим на него. Компания подростков лет пятнадцати дружно показывала вверх большие пальцы, зато крупногабаритная супружеская пара скривила лица. А вот девчонки в коротких юбках кокетливо захихикали, когда им подмигнул один ловелас в кепке щегольской.       Вечерело. Воздух становился свежее. В лицо Филу дул ветерок. Раскинув руки, он обнимал необъятное небо и чувствовал себя буквально мира королём. Сашка снова рядом и это не сновиденье — вот он, реальный, хлопает друга по спине.       Вчетвером они непобедимы. И дружбу свою сквозь года пронесут.       «Линкольн» поравнялся с раскидистым деревом. Запыхавшийся Космос наконец остановил автомобиль. Витя что-то взболтнул, за что был сдернут с капота, еще и остался бессовестно матом покрыт.       — Пиво разгружай, жучара! — гаркнул на него Холмогоров. Пчёлкин, ворча, отправился наказ исполнять.       Фил же остался лежать на капоте и благоговейно изучать пейзаж. Там, на холмах, начинал проявляться красивейший природный контраст меж ярко-изумрудной травой и золотистыми листьями на ветвях.       Белый перебрался с капота на парапет, с парапета на дерево. Прижался к стволу ясеня, словно к материнской груди.       — Сань, у нас бананы не растут, — хохотнул Витя и вручил ему бутылочку «Жигулевского».       — Восемьсот дней здесь не был, — признался дембель, вдыхая полной грудью запах Москвы.       Фил заметил, с какой лаской Санька разглядывает дерево. Помнится, он обмолвился как-то, что выгравировал на стволе их с Ленкой Елисеевой имена. Вот и любуется, наверное, лелея в душе нежные чувства. Представляет, как коснется руки своей возлюбленной, ее алых, теплых губ.       — Эх, братишка… — тихонько прошептал спортсмен.       В памяти вдруг разговор неловкий оживился, что случился лет пять назад. В тот вечер, в беседке, Белый Филу признался, что впервые Елисееву поцеловал. Так обычный, неприметный ясень стал их с Ленкой деревом. Особенным, только их…       — Ну и как это? — поинтересовался смущенный Валера. Сложно подобрать слова, когда речь о девчонках идет.       — Что «это»?       — Ну, оно.       — Что «оно»?!       — Целоваться, блин!       Сашка задумался; почесал подбородок, как древний-предревний философ, и выдал лаконичное:              — Мокро, я бы сказал.       Валера не сдержался. Прыснул, рассмеявшись хрипло:       — Сань…       — Ну а как еще, Фил? Губы… они мягкие… Да ёшки-матрёшки, нахрена я вообще эту тему завёл! — вспыхнув от стыда, юноша перебрался в другой угол беседки, чтобы скрыть от товарища пунцовые щеки. — Что я тебе, клоун, что ли? Вырастешь — узнаешь. А лучше Пчёлу спроси. Он тебе куда больше расскажет.       Валера скромно, как-то печально даже ухмыльнулся и посмотрел вверх, на звёздное небо. Ему давно нравилась Настя Фомиченко, самая красивая девочка в классе. У неё были волнистые светлые локоны и, словно летнее небо, голубые глаза. Каждый день она ваяла замысловатые причёски и всякий раз выглядела неотразимо. Настя принимала ухаживания, позволяла окружать себя вниманием, но взаимности никакой не транслировала спортсмену в ответ.       А на днях должен выпускной состояться. И Фил решил пригласить даму сердца, дабы в танце ей свои чувства раскрыть…       — Очнись, Теофила! А то длинный всё пиво выжрет, — Пчёлкин похлопал друга по спине, нагло прервав воспоминания. — Сань, ты что там делаешь-то?       — Яйца откладывает! — подключился Космос.       — Идиоты, — резюмировал Белов и спрыгнул на асфальт.       Пчёлкин закурил, расположившись на парапете. Парни скучковались, обсуждая то да сё. Фил запасся пивом и к ребятам направился, что от ностальгии по юношеству к другому перешли.       Космос с Витей принялись расспрашивать Сашку о будущих планах, стали издеваться над его мечтами о поступлении в горный институт. И тут речь зашла о теме, о которой Валера беспокоился достаточно долгое время. Он понимал: пацаны ввязались во что-то очень нехорошее; в то, что не кончится добром.       Давеча Космос в очередной раз начал неприятный разговор:              — Пацаны со всего города съезжаются: лохов бомбят, ведут разборы. Да там такие рамы, как ты, нужны позарез! Пчёл, ну скажи ему!       — Теофила, — поддатый Витя приобнял спортсмена за плечи, — ну что ты менжуешься, как целка алтайская?       — Базар фильтруй, — Фил резким движением сбросил руку с себя.       — Понял, — Пчёлкин ретировался и развалился на скамейке в дальнем углу беседки. Рука его потянулась за пачкой сигарет, на которой «Camel» было исправлено чернилами на «Самец».       — Брат, ну послушай! — не сдавался Холмогоров. — Мы предлагаем тебе бабки лопатой грести, а ты отнекиваешься. Не тупи!..       — Да что ты с ним базаришь, Космос? — вспылил Витя, подкуривая сигарету от спички. — Не видишь, что ли, какой он порядочный и благородный? Не то что мы с тобой…       Валере крайне не хотелось, чтоб жизни этих оболтусов были растрачены впустую, но один на них повлиять он никак не мог. Проведя миллион разговоров, приведя массу аргументов, почти что силу богатырскую применив, Филатов так и не достиг благих целей, так и не смог друзей отговорить. Ведь если эти двое что-то решили, переубедить их практически невозможно. Оставался последний шанс, и шансом этим был Белый. Кто-кто, а он со стопроцентной вероятностью мог повлиять на друзей. Ведь если их таланты направить в верное русло, они заживут жизнью куда лучшей, чем мог предложить «беспредел». Не обязательно идти по-воровской, чтобы добиться успеха. Так думал Фил.       Сложись всё иначе, Космос мог поступить в театральный. И нет в том ничего голубого, считал Валера, зато Холмогоров иначе рассуждал. Он вечно отшучивался, мол, не будет зарабатывать ведущие роли, стоя на коленях перед худруком в спущенных штанах.       Пчёлкин, обладающий подвижным умом, вполне мог зарабатывать честно. Да, бесспорно, завод не для него: пахать сутками в цеху, как отец, Витя ни за какие коврижки не станет. А вот работа в офисе, за собственным столом да в наглаженных брючках, ему бы ой как подошла. Но ребята выбрали иной путь — толкаться на рынке с бандюками. Барахтаться в кругу мелководных преступников.       — Вот что сегодня главное, — Космос достал из-за пояса пистолет (настоящий, реальный!) и покрутил им перед Сашкиным лицом.       — Больной? Никогда не наводи оружие на человека!       — Сань, да я сейчас в день заколачиваю столько, — прильнул к товарищу Витя, — сколько мой папаша в месяц на фабрике. Нахрена мне институт?       Фил напрягся. Неужели эти коршуны, налетевшие с двух сторон на Белого, и его заманят в беспредел?       — На Рижском сейчас такие дела творятся, Саня! Мы с Пчёлой там совсем не последние люди.       Белов, прищурившись, внимал рассказам друзей. Глотнул пива, поиграл желваками и перевёл сердитый взгляд на Валеру. Мол, ты что, тоже с ними, балбес?       — Подключайся, — не унимался Космос.       — Да ну вас в баню.       — Давай-давай. Фил тоже подтянется.       — Ты про Фила-то не говори, — осадил говорунов Валера. — Я ещё ничего не решил.       Саша облегченно выдохнул, осознав, что хотя бы один друг к грязным деньгам отношения не имеет. Однако Фил виновато потупил взгляд. Признаться, сложно не поддаваться искушению, когда видишь пачки денег в чужих карманах. Но каким путем они достаются? Есть ли на них чья-то кровь?..       — Мы будем самой центровой бригадой! — в своих розовых мечтах Холмогоров уже рулил крутой группировкой, состоящей из амбициозного Пчёлы, честолюбивого Белова и скалы Валерки. — Целого мира мало!       — Сань, возьми-ка на первое время, — Витя настойчиво совал Сашке пачку соток. Дембель деньги отвергал, но товарищ продолжал запихивать купюры ему в карманы. — Бери, говорю.       Валера так и не понял, что это было — жест доброй воли или манипуляция, чтобы продемонстрировать, как сытно живется парням. Лишь одно он знал наверняка: Белого надо спасать.       — Догоняй, жучара! — боксёр выхватил из рук хитреца деньги и побежал в сторону киоска с мороженным. Витя понесся за ним, оставив Космоса и Сашку наедине.       — Вот как значит? Своровал и дал деру? — знатно запыхавшись, кричал вслед спортсмену Пчёлкин. — И чем же ты лучше нас?       — Так вот по какой схеме вы работаете? Схватили и кто быстрее ноги унесёт?       — Нам не скорость твоя пригодилась бы, Теофила, — еле дыша, отозвался Витя, — а грозный, серьезный вид. Всё, хорош, — болтун на пол-пути остановился и, сложившись пополам, тяжело задышал.       Наивный донельзя Филатов подошел к товарищу и похлопал его в знак поддержки по спине. А этот жулик резким движением отнял деньги и, триумфально проорав: «Лошара!», рванул пломбир всей компании покупать.       Валера засмеялся. Вестись на провокацию не хотелось, но натура спортсмена не позволяла уступать. В два прыжка боксер оказался рядом с наглым аферистом, и ребята начали выдергивать друг у друга деньги из рук.       — Отдай сюда! Это мое, ну! — требовал Витя, хватаясь за нечестно добытые полтинники и сотки.       — Держи карман шире! — парировал привыкший побеждать во всём Фил.       А в это время с места, где оставались Холмогоров с Сашкой, донесся шум, трескотня и гам. Парни обернулись, но друзей под деревом не оказалось. Ребята стремглав помчались к забору.       — Твою ж мать!       Космос и Белый катились по склону, при этом Санька страшно ругался и колошматил товарища по лицу.       — Про Ленку сказал, — предположил Витя.       Фил перемахнул через парапет, Пчёлкин следом вприпрыжку побежал.       — Убью нахрен! — орал благим матом дембель и, как грушу, двухметрового друга лупил.       Валера схватил Сашку сзади, пытаясь удерживать, Витя постарался вырвать из его рук Холмогорова, прикрывающего голову.       — Ты псих, Белый, — высвободившись из удушающего, Космос покривил разбитой губой. — Я-то причем, если Елисеева — шлюха? Я её, что ли, на куканы сажал?       Воитель кое-как угомонился, и Фил решился ослабить хват. Сашка сразу же подскочил на ноги, заходил, как дикий зверь, по истоптанной земле. Ноздри его дышали ледяным паром. Гневом и обидой веяло от фигуры его.       — Сань, послушай… — начал было Витя.       Но Белый перебил его, смерив взглядом из-под бровей. Он подошёл к Космосу, что, шмыгнув носом, сплюнул сгусток крови на землю, и, как бы извиняясь, потормошил его по волосам. Не проронив ни слова, бравый солдат зашагал вверх по склону.       — Братишка! — Фил поспешил догнать друга, но за рукав его Пчёлкин придержал:       — Оставь. Пусть остынет.       А Сашка уже парапет позади оставлял. Валера смотрел ему вслед, чувствуя, как часто колотится сердце. Не хотелось бросать Саньку одного. Вдруг дел наворотит? Он же, как спичка — воспламеняется буквально на ходу.       — Как говорится, долго мы не виделись, нахера мы встретились?.. — хмыкнул печально Космос и потёр саднящую рану на скуле.