Дети подземелья

июнь 1994-го…

      Пока центр блистал в искрах фейерверка, Алтуфьево покоилось под слоем дымки, тянущейся с фабричных труб. С грохотом вселенского масштаба отворился люк, ведущий на крышу шестнадцатиэтажки, и показалась темноволосая макушка.       — Громов! — шикнул кто-то слишком недовольно. — Я не планировала провести выпускной в обезьяннике!       — Начинается… — Димка подтянулся на руках и выбрался с подъездных имений на крышу, где его встречали звезды и красавица Луна. — Давай лапку.       Вслед за другом, на крыше очутилась Тамара: подмышкой бутылка «Колы», в зубах пачках «Московского картофеля». Выпускной без банкета — не выпускной как-никак. И плевать, что вместо платья и смокинга рваные джинсы да кеды.       — Я чуть не удавился! — жалился Громов, поправляя перекосившуюся на груди парадную ленточку. Ещё и чехол, в котором за спиной покоилась гитара, сдавил горло. — Антураж, антураж!..       — Не урчи. Посмотри лучше, как красиво.       Подставив личико серебристым лучам, Томка раскинула руки. Звёздочки улыбались ребятам, подмигивали, передавая «привет» с небосклона. Полумесяц будто бы тоже кокетничал — засиял куда ярче, чем прежде, освещая уснувший замертво город.       Пока Воскобецкий и Ко отмечали выпускной в ресторане за счет его папеньки, юные рецидивисты предпочли иной вариант празднования. Им хотелось провести этот вечер в приятной компании, в самом лучшем месте на свете — вдвоём на крышах Алтуфьево. Ведь здесь, в царстве шифера и рубероида, не приходится строить из себя не себя и играть по чужим правилам.       Пока Тамара любовалась чёрно-фиолетовым небосводом, Димка принялся обустраивать привал: плед, рюкзаки вместо подушек и главное украшение праздника — гитара, готовая скрасить вечер.       — Обещай, — заговорила вдруг Томка, — что и через десять, и через двадцать лет мы будем сюда приходить.       — Обещаю, напарник. А теперь прошу к столу!       Рецидивисты, усевшись в позу тибетских йогов, разместились за импровизированным «столом»: чипсы, сухарики, семечки и жареный арахис в газетных кулёчках, газировка — поляна радовала уловом. Дипломированные юристы, последователи Цицерона и Гегеля, кои признаны великими философами права, похрустывая угощением, предались ностальгии. Вспоминали первые экзамены, костерили Воскобецкого, Северова, хохотали над выходками Краснова и Петренко… Хорошо всё-таки было. Очень хорошо.       Часы летели, как минуты, горизонт начал розоветь. Димка, зажав сигарету меж зубов, лениво перебирал струны.       — А я когда первый раз тебя увидел, — он хохотнул и поперхнулся дымом, — подумал, ты городская сумасшедшая.       — Чего?! — женский кулачок совершил классический маневр.       — На тебе была футболка с какими-то чудиками…       — Вообще-то, это Kiss!       — Да какая разница, — Димка и не пытался скрыть улыбку, и даже кулачок его не страшил. — Такая ты смешная была, Ланская. Ужас.       — Слышишь ты, кукарача бородатая! — Филатова решила построить обиженку. — Ты на первом курсе на пары сутки через двое, должно быть, ходил. Я вот тебя вообще не помню.       — Немудрено. Ты никогда не видишь дальше собственного носа… Эй! Едой бросаться — большой грех!       Обстрел виноградинками Димке даже понравился — парочку он ртом словил и перебил соленое послевкусие.       Что-то загромыхало — или коты по мусорным бакам носились, или где-то неподалёку по гаражным воротам кто-то вдарил.       — Громов, если это люк…       — Не бзди, я кирпич подложил. Тем более у тебя телефон в кармане. Двадцатый век на дворе, Ланская! Один звонок, и твой прынц тебя мигом спасёт.       — Угу, — Тамара скрыла улыбку за стаканчиком «пепси». — Меня, может, и спасет, а вот тебя убьёт на месте.       К счастью, это была не крышка люка. На этаже эдак десятом супружеская пара закатила грандиозный скандал. В ход шли сковороды, кастрюли и даже цветочные горшки.       Тома, накинув на плечи джинсовку Громова, облокотилась спиной о парапет. Небо розовело. А так не хотелось уходить.       — Слушай, Громов…       — М?       — А мы ведь так и не поговорили насчет… ну…       Дима даже бренчать перестал. Обратил взор к подруге, что всё это время, оказывается, смотрела на него немигающим взглядом.       — Думаешь, надо?       — Угу, — закивала девушка. Слова толпились на кончике языка и ни в какую не хотели быть озвученными. Собравшись с силами, Филатова наконец выдала: — Прости меня. Я тогда чушь нагородила.       — Да проехали уже.       — Нет, не проехали, — её голос вдруг стал таким твердым, а тон ультимативным, что вряд ли бы кто-то захотел ей перечить. — Я хочу, чтобы ты знал, мне очень стыдно. Очень, правда. И очень жаль.       — Ланская, угомонись.       Возможно, для убедительности, возможно, для собственной уверенности, Тамара взяла его руку в свои:       — Прости меня. Я, правда, так не думаю.       — Ланская, ты мне три года подряд твердила, что я безнадежен. Да у меня уже иммунитет к тебе выработался. Ты же, как муха — зудишь и зудишь над ухом, но прибить тебя почему-то жалко… Ты… Ланская, ты сумасшедшая, что ли?       Слёзы текли по щёчкам, тронутым улыбкой. Слёзы стыда, слёзы облегчения. Томка, действительно, самым настоящим, самым искренним способом раскаивалась. И как же отрадно ей стало на душе, когда она извинилась.       — Да хорош тебе!       Громов, хам и грубиян, терпеть ненавидел сентиментальности и прочую «телячью хрень». Но почему-то сам ощутил в носу странное щекотание и решился на крайние меры — крепко прижал подругу к себе и зарылся этим дурацким носом в её волосы.       — Прости меня.       — Прекращай, дурёха.       Так и сидели, прижавшись друг к дружке, обнимая так крепко, будто прощаются. Будто стоят на перроне и поезд вот-вот тронется. Будто кто-то из них уедет и никогда больше не вернётся.       — Ланская, у меня уже всё плечо мокрое. Хватит в меня сморкаться.       Кулачок мог бы сработать, но превратился в ладонь, нежно погладившую парня по спине. Отстранившись от друга, Тома вытерла слёзки. На душе стало так хорошо и лёгко, будто плотину прорвало потоком бурной реки, и она, свободная, хлынула вперед беспрепятственно.       Громов решил встретить рассвет торжественно. Разлил по «бокалам» газировку, запасся виноградинкой:       — Давай за нас красивых, Ланская.       — Лучше за мир, дружбу и жвачку, — поддержала товарища Тома и пригубила шипящий напиток.       Первые лучики солнца обходительно освещали город. Валера, наверное, всё еще в офисе — предупреждал же, что случился какой-то аврал и им вчетвером придётся посидеть до утра за бумагами.       — Эй, Ланская… Томка!       — М?       — Я говорю, ты наивна, как ребенок.       — Ты это к чему?       — Ты что, меня не слушала?       — Я… я задумалась. Так что ты сказал?       Рецидивисты вновь ностальгировали. Говорили про Меньшикова, который за последний год, кажется, чуть выше стал. Про Еськина, про Любовь Романовну, про Капитолину Александровну, скончавшуюся практически прямо перед сессией. Вспоминали тех, кто был рядом все эти четыре года, которые пролетели в стенах академии, как один день.       — А дальше неизведанные дали, — протянула мечтательно Филатова, когда речь зашла о будущем. — Один Воскобецкий уже местечко нашел. Хотя, я думаю, оно ему с рождения уготовано.       — Ну, не только Воскобецкий.       Когда девушка посмотрела на друга, тот шустро устремил лукавые глаза к небу, состряпав тем самым физиономию крайне загадочную.       — Не поняла, — Томка поймала себя на мысли, что тон и фразу переняла у Валеры. Возможно, даже нахмурилась, как муж.       Ответом послужила многозначительная игра бровями. Но Громов был не Громов, если бы самодовольная ухмылка не расползлась по его колючим щекам.       — Ди-и-им?       — Я уже даже медкомиссию прошёл, — радости его не было предела. Лицо прямо трещало от счастья, а губам не терпелось поделиться новостями. — Стажировка с июля начнётся. Так что перед тобой, Ланская, почти что готовый сотрудник органов внутренних дел.       Кулачок терпел долго, но такой проступок проигнорировать не смог:       — И ты молчал?! — бросилась избивать друга Филатова. — Молчал, бессовестный!       — А вдруг бы не прошёл? — даже спрятавшись за гитарой, Димка получал тумаки. — Ты бы всё равно узнала первая. Ну, после Толика.       — После Толика? Он знал, а я нет?! Ну и задница же ты, Громов!       — Так это всё он. У него в ментовке уйма знакомых, вот он меня на набор и отправил. Да хорош меня дубасить!       Громов сбежал от драчуньи, но Тамара отступать не собиралась. Погналась за ним, готовая рвать и метать. Так и носились по крыше, как малые дети. Как Заяц и Волк из советского мультфильма.       Через час другой виноградинки кончились, «Пепси» превратилась в смятую бутылку. Пушистые облачка, объятые золотым сиянием, проявлялись на небе.       — Рядовой Громов, — хмыкнула девушка, расположившаяся на плече напарника. — Поверить не могу.       — Чё это рядовой? Генерал! Генерал-майор Громов… Звучит, скажи?       Димка в своих розовых мечтах уже примерял заветные погоны. Длинные его пальцы перебирали струны, меж губ тлела сигаретка, а Ланская сопела на плече. Прекрасный получился выпускной.       — Ланская, как так сложилось, что ты слушаешь рок, но играть на гитаре не умеешь?       — Меня всегда прельщали барабаны.       — Да уж. Стучать ты любишь, — Димка потёр плечо. — Всё же надо тобой заняться. Сделать из тебя человека.       Томка обнимала рюкзак, как подушку. Хотелось укрыться одеялом и заночевать прямо на крыше. Посиделки с Димой ощущались такими уютными, комфортными. Рядом с ним было безопасно и тепло. Ей почему-то вспомнились ночи, когда папа рассказывал ей сказки перед сном. Приходил домой уставший, вымотанный, но мягким, спокойным голосом придумывал для неё добрые истории о принцах и принцессах.       — Мне папа иногда колыбельные пел, — улыбнулась она, почти засыпая. — Получалось не очень, но он старался. Ради меня.       — С детства мужиков третируешь.       — Не бубни. Лучше спой что-нибудь лиричное.       Далеко не романтично откашлявшись, Димка принялся наигрывать нечто невообразимо нежное. Звуки, трепетные, ласковые, закружили вальс. И к мелодии подключился его голос — бархатный, глубокий, проникновенный голос с хрипотцой, пробирающей до мурашек:       — Наверное, это твой рай —       Искать его отраженье       В предметах чёрного цвета       И слышать в голосе май.       Наверное, это мой рай —       В лучах оконного света       Так близко кажется небо,       Когда глаза цвета рай…       Синева с горизонта исчезла — являлись миру розовые, оранжево-золотые краски. Облака, мягкие и пушистые, кучковались вокруг поднимающегося над Алтуфьево Солнцем. А Димка пел и пел всё проникновеннее:       — И хорошо, что он не знает       Про такую, как ты,       И что в мечтах твоих       Ванильные снежинки зимы,       А под шагами босоногими метели и лёд.       Он больше никогда из мыслей твоих не уйдёт.       А мне не стыдно закричать о том,       Что это любовь.       Твои слова на три минуты       Так прожгли мою кровь.       Ты продолжаешь повторять себе,       Чо все хорошо,       Но понимаешь, он ведь нужен,       Нужен еще…       И всё затихло. Сердце, окутанное теплом и нежностью, встрепенулось — тишина звучала, как гром среди ясного неба.       — Громов, а ты романтик. Опять собственного сочинения?       — Не-а, — шмыгнул носом, как рабочий с завода, «романтик». — Скоммуниздил и чуточку перекроил.       — Давай ещё.       — Да ты сегодня ненасытна, Ланская.       После традиционного кулачка, полилась новая мелодия. Не менее сладкозвучная и нежная:       — В этом доме вдвоём, тишина, ты и я.       Ветер песню поёт под оркестр сентября.       А по окнам стучит, обижается дождь.       Он ревнует тебя, злится он, ну и что ж?       Злится он, ну и что ж?       Злится он, ну и что ж…       Прикрыв глаза, Тома наслаждалась голосом. И тем, как чувственно, как трепетно пел Громов, сотворяя нечто прекрасное:       — Не бойся, не бойся, не бойся,       Ведь я не отдам тебя никому.       И пусть не надеется осень,       В холодную ночь мне не быть одному.       Не бойся, не бойся, не бойся!       Пусть ветер задул свечу на окне,       За окнами прячется осень,       «А я не боюсь!» — тихо шепчешь ты мне…       Громоподобный «щёлк» прервал исполнение. Зелёные глаза распахнулись, сердце ухнуло к пяткам. Сейчас начнётся.       — Что за?.. Что ты делаешь?! Ланская, твою мать!       Тома подскочила с места и, как марафонец, рванула подальше от друга. Всё то время, пока он пел, она записывала его на новенький плеер, который подарил жене Валера. Устройство не только музыку проигрывало, но и записывать умудрялось. До чего техника дошла!       — Стой! А ну отдай!       — Боже, Громов, — Филатова, в отличие от друга, ловкой рысью огибала трубы и горы шифера, — как ты медкомиссию-то прошел? Нормативы для бабулек сдавал?       — Стой!       — Догони меня, большая черепаха!       — Стой или я за себя не отвечаю! — рядовой Громов, кажется, слишком обмяк, напевая сладкие песни. — Я догоню тебя и перегрызу пленку! Клянусь, перегрызу!       Но Томка, как и всегда, не слушалась — бегала туда-сюда, хохоча и прижимая к груди плеер, точно драгоценность или семейную реликвию.       Солнце поднималось всё выше и выше, и наступал новый день, наступало будущее. Юность кончилась вслед за беззаботным студенчеством. Но то, что кажется концом, частенько оказывается началом.

август 1994-го…

      Телефон в который раз зажужжал под подушкой, прерывая сон о золотом песке, о Томке, брызгающейся в лазурном море, и о заслуженном отдыхе. Фил нащупал вибрирующую трубку — три пропущенных от Космоса.       — Вот чудище, — зевая, проворчал Валера и потянул руку в сторону с намерением обнять спящую рядом жену.       Томки в кровати не было. Филатов перевернулся на спину и, потирая заспанные глаза, набрал на сотовом блатной номер, которым так гордился Холмогоров — заканчивался на «007».       — Космическое чудовище, на дворе суббота, семь утра. Это рекорд! — зевал во весь рот Валера. Он не держал обиду на друга за ранний подъем. Наоборот: было приятно, что каждый год Космос не нарушал традицию и звонил первее всех.       — Теофила, разбудили? С днем рождения, брат! — хором завопили три знакомых голоса. Видимо, вчерашний турнир по бильярду с Кабаном ещё продолжался. — Как говорится, это не только твой праздник, но и твоих замечательных друзей. Поэтому не забудь купить побольше да покрепче!       — Договорились, Кос, — улыбаясь, Фил изучал свое размытое отражение в глянце натяжного потолка, пытаясь понять, постарел ли.       — А вообще, — Холмогоров отошёл от пьяных друзей в сторонку, и голос его стал в разы тише и серьезнее, — просто будь собой. Оставайся всегда самим собой, вот таким добрым и правильным. Ведь, знаешь, можно столько вещей растерять. А ты, смотри, себя не растеряй. Ладно?       Валера расплылся в улыбке и почувствовал, как в груди разрастается огромный и тёплый, точно солнышко, шар. Будь Космос рядом, Фил непременно бы обнял друга, умудрившегося выдать такое душевное, философское поздравление.       — Спасибо тебе за всё. Если бы не ты… — не договорил сентиментальный двухметровый бандит и шмыгнул носом.       — Братух! Ты без меня всё квасишь?       — Теофила, ты что! После полуночи я начал придерживаться правила одного стакана.       — Знаю я твои стаканы. С ведро десятилитровое, — усмехнулся именинник и покосился на настенные часы. — Ждём вас к шести. Закругляйтесь и валите спать.       — Будем, как штыки. А Фурия сделает мясо, как тогда, на даче?       — Со вчера замариновала. Специально для тебя, троглодит, — Фил ухмыльнулся, слыша лёгкий шум на кухне. Вот куда запропастилась жена. — Обнимаю, братишка. И пацанов обними. Спасибо вам за поздравление.       — От души, брат. Обнял!       Валера положил сотовый на прикроватную тумбочку и поднялся с постели, разминая спину. Встал в боксерскую стойку, исполнил несколько ударов, проверяя, не сильно ли новая цифра в возрасте влияет на его форму и самочувствие. Вроде, нет. Бицепсы на месте, как и все остальные мышцы.       День был такой солнечный, будто кто-то яркость в глазах подкрутил или цветовую схему настроил, как в параметрах телевизора. Фил вышел в коридор, завернул на купающуюся в лучах солнца кухню, под потолком которой парили воздушные шарики. Тома с праздничным колпаком на голове что-то шептала Шерифу, который, затаив дыхание, слушал хозяйку и изредка вертел головой из стороны в сторону. Валера подкрался к жене и чмокнул её в нежное плечико:       — Доброе утро, милая.       На барной стойке именинника ждал шоколадный торт, посыпанный миндальными лепестками. Украшала его свечка в виде львенка, будто праздник отмечал малыш, а не боксёр, разменявший третий десяток.       — С днём рождения! — девушка развернулась в руках мужа и поцеловала его сладко, поглаживая по затылку.       — Какая ты у меня кудесница, — зашептал Валера в мягкие губки, улыбаясь приготовленному сюрпризу.       — Это не всё. Закрой глаза.       Заинтригованный парень жене доверился. Её нежные ручки коснулись его лица, головы, и он наконец сообразил, что происходит.       — Ну, милая! — закапризничал именинник, который вовсе не малыш, когда Тамара нацепила на него праздничный разноцветный колпак.       — Не вредничай, ты уже большой мальчик. И не подглядывай, — она щелкнула любопытного Фила по носу и тихонько хихикнула.       — Уважай возраст, Фурия.       — И не подумаю, — Тома чмокнула любимого в уголок губ и вложила в его руки подарок. — Открывай глаза.       В руках Валеры оказались красочная открытка и строгая коробочка с золотыми часами — новая люксовая модель Lange Sohne: минималистичный циферблат, кожаный ремешок, стильные цвета, источающие богатство и вкус.       — Часы, технически, ты подарил себе сам, а вот открытка всецело от меня, — загадочно улыбнувшись, девушка добавила: — Я старалась.       Полюбовавшись часами ещё мгновение, парень перешёл ко второй части подарка. Уделяя внимание каждой буковке и запятой, Фил начал читать текст, выведенный аккуратным почерком:       Любимый, поздравляю с 26-летием.       С тобой я каждый день чувствую себя счастливой. Ты и есть моё счастье, мой мир, моя сказочная вселенная. Желаю всегда быть верным себе, и пусть моя любовь оберегает тебя на твоём пути. Будь счастлив, цени каждый момент! А я обещаю любить тебя вечно, как Лилю Брик, любил Маяковский.       С днём рождения, папуля.       13 августа 1994 года.       — Не понял.       Он, действительно, не понял: растерялся, смутился, свёл у переносицы брови, активировав все имеющиеся в голове извилины. Потерпев фиаско, Валера оторвал взгляд от открытки, обратив его к жене. Тамара улыбалась, и в глазах её блестели слёзки. И он наконец понял! Серьёзное, озадаченное лицо озарила лучезарная улыбка. Он подхватил любимую на руки и закружил, покрывая её личико поцелуями. Под ногами носился радостный Шериф, звонко лаял, разделяя долгожданное счастье с хозяевами.       — Я люблю тебя, милая, люблю! — ликовал именинник, не уставая осыпать супругу ласками и нежностями. — И тебя люблю! — опустившись на колени, Валера целовал животик Тамары.       — Ну, пока что это только вчерашние пельмени.       Нет, там было чудо, о котором Фил узнал буквально минуту назад, но уже успел полюбить безусловной, абсолютной любовью. Всей своей душой, всем своим сердцем.       — И тебя люблю, старина, честно-честно, — смеялся Валера, пряча лицо от Шерифа, что, несмотря на солидный возраст, порхал бабочкой, пытаясь лизнуть и по-своему поздравить хозяина.       С днём рождения, папуля… Когда-то он услышит эти слова. Это будет не просто текст и безмолвные буквы. Кто-то скажет ему это, захохочет звонко, чмокнет в щёку, бросится на шею с объятиями. Его малыш или малышка.       Он станет отцом. Станет отцом, проводником для крохи, которая родится в этот жестокий, ужасный мир. Для беззащитной, малюсенькой крохи, доверчивой, наивной, доброй и светлой. Боже!       Глаза Валеры заблестели и отнюдь не из-за лучей солнца. Он поднялся на ноги, и, уткнувшись в плечико жены, прижал её к себе крепко-крепко. А она, продолжая плакать от столь сентиментального момента, как никогда заботливо и ласково поглаживала его по затылку.       Филатовы долго стояли посреди комнаты в объятиях друг друга и наслаждались семейной идиллией, мечтая раствориться в бесконечности. Валера не выпускал открытку из рук — поверить не мог, что всё это происходит с ним на самом деле.       — Томка, это самый лучший подарок, — просипел он тихо-тихо, боясь спугнуть своё счастье.       — Я знала, что ты оценишь.