Дети подземелья

октябрь 1993-го…

      После вчерашних событий «раны» приходилось латать не только на улицах златоглавой, но и в стенах «Курс-Инвеста». Омоновский обыск, смахивающий на откровенный шмон, принёс офису вид разрушительный. Побитые окна, истоптанные ковровые дорожки, вырванные «с мясом» дверцы шкафов… даже люстру и то умудрились снести!       Валера, забравшись на стремянку, разбирался со светом. Космос смастерил из газеты наполеоновскую треуголку и нацепил её на голову друга, как прорабу. И пока Фил, слегка окосевший с пары рюмок, воевал с лампочками, Саша с Фариком обсуждали требование таджикских партнеров.       — Клянусь Аллахом, Белый, ты мне брат, — Джураев голос на друга не умел повышать, но чётки перебирал так лихо, будто мечтал разнести всё к чертовой матери. — Но против своих я тоже пойти не могу, ты же знаешь.       — Фарик, я говорю тебе в тридцатый раз и каждый раз с упорством идиота — нет! Но ты меня ни хрена понять не хочешь!       Витя курил одну за одной, перебирая ворох контрактов, в которых хорошенько покопались масочники. Ему очень хотелось высказать своё веское «но», однако в последнее время он предпочитал с бригадиром не спорить. Космос молча ковырялся в закусках. Посоловевшие его глаза следили за дебатами, как за матчем в пинг-понг.       — Битый час тебе твержу, — Саша расхаживал вокруг стола, размахивая руками, — наркота — это не сигареты. Все сыпятся на сбыте, на мелкой рознице…       — Да пойми же ты, Сафед! — Фархад прикрикнул, ударив кулаком по тумбе. — Если я с тобой этот вопрос не улажу, мои будут решать дела по-своему.       Чёрные глаза смотрели крайне убедительно. Этот взгляд, с примесью и страха, и устрашения, говорил красноречивее всяких слов.       Белов, закурив, рухнул в кресло:       — Здравствуй, жопа, Новый год, — прохрипел он, откинувшись на спинку. И, бросив на Фархада испытующий взгляд, растянул губы в кривой ухмылке: — Что ж они, стрелять меня, что ли, будут?       — Будут, — без толики сомнения выдал Джураев. — Ты даже не представляешь, на что способны басмачи.       Саша напрягся. Ощетинился будто бы, ожесточился, превратился в сплошной комок нервов и злобы.       — Не угрожай мне, Фарик, — выдохнул он вместе с сигаретным дымом. Голос прозвучал озлобленно, высокомерно. Отнюдь не дружественно. — Тем более запугать меня не удастся.       Филу градус разговора давно нравиться перестал. Покончив с люстрой, он спустился со стремянки и начал ястребом кружить вокруг гостя из солнечного Душанбе.       — Я тебе не угрожаю, Саша, — тоном не ахти любезным отозвался Фархад, — я тебе объясняю. Но до тебя, кажется, не доходит.       На черноволосой его голове вдруг оказалась газетная треуголка. Валера в ответ на удивленный взгляд задорно подмигнул и жестом этим сказал куда больше, чем хотелось бы: не смей барагозить на бригадира — накроем тут же.       Фара был встревожен, встревожен второй день подряд. Всё то время, пока Космос с Витей опустошали графины с водкой, он ни к еде, ни к алкоголю не прикасался. Выпил лишь за здоровье Ваньки, пролепетал что-то на своем иносказательно-восточном… и как только речь зашла о бизнесе, весёлые настроения за столом испарились. Кажись, и впрямь ситуация сложилась патовая. На грани жизни и смерти.       — Саша, ты мне брат, — Фархад снова взялся за чётки. Несмотря на накалённую обстановку, отступать от миссии он не собирался. — Клянусь, я за тебя последнее отдам…       — Фарик, послушай, — Белов накрыл руки друга ладонью, — личное есть личное, а дело — это дело. Это бизнес, ёпрст! Поэтому расклад такой: в Москву я наркоту не пускаю. На этом точка.       Джураев не моргал; уставился безотрывным взглядом в голубые глаза и лишь бровью повёл, когда услыхал особо зацепившее его душу слово:       — Бизнес? Ох, брат…       Но Саша причитания не слушал. Продолжал говорить, размахивая тлеющей сигаретой:       — Родне можешь передать, что Белый в отказе. Пусть киллеров нанимают, пусть хоть бомбами в меня швыряют, мне пофигу, если честно.       — Бизнес… — вновь и вновь повторяли губы Фархада. Он покачал головой, как бы рассуждая сам с собою, и, поморщившись, отвёл глаза от лица армейского приятеля. От человека, ставшего ему за два года таким родным и близким. От человека, который в одночасье продал и предал всё светлое, что между ними было.       — Фарик, — Пчёлкин потянулся через стол к гостю с ближнего зарубежья, — дружище, ты устал, мы все устали. Давай мы тебя в гостиницу отвезем? Отоспишься, отдохнешь…       — Да, я пойду, — не дослушав, Фархад вскочил с места и, накинув на плечи пальто, направился к двери. Шёл он походкой твёрдой, прямо гарцевал, словно породистый скакун. А вот на пороге обернулся, чтобы молвить следующее: — Я уйду, Сафед, но запомни, своего брата ты кинул. Кинул и предал, Саша.       — Фарик…       Джураев вышел, хлопнув дверью.       — Балабол, — буркнул Валера и умыкнул из рук полупьяного Космоса баночку красной икры.       — Фарик! — снова и снова звал друга Белов. Но крик его не мог догнать несущегося по ступенькам Фархада. — Пацаны, проводите его.       Пчёлкин безмолвно вызвался добровольцем. Отбросив все дела и даже рюмку с коньяком, он поспешил по следам сбежавшего.       — Фил, проследи, — Саша смотрел выразительно. Не нужно быть гением, чтобы сообразить, что конкретно скрывалось за этой фразой. Белый опять не доверяет. Точнее, не опять, а уже довольно-таки долго и давно не доверяет Вите.       Валера нагнал переговорщиков, обсуждающими что-то у выхода. Он сбавил шаг и, вычерпывая со дна банки самые сладкие икринки, поравнялся с ребятами.       — Белый никогда и ничего зря не делает, — пытался переубедить черноглазого спесивца Пчёлкин. Но Фарик был непреклонен:       — Наивны вы, как дети, — дёрнув плечом, он двинулся прочь из офиса, и полы его плаща развевались на ветру, как накидка непобедимого Зоро.       Прозорливый и ультра-расчетливый Пчёлкин понимал, что вместе с Фархадом от «Курс-Инвеста» отдаляются многомиллионные доходы. Ведь правы таджикские басурмане — прибыль можно приумножить и минимум втрое! Посему Джураева соучредитель провожал взглядом чрезвычайно тоскливым и безрадостным.       — Вить, не ломай голову, — обвив друга за плечо, Валера попытался оттащить его от окна. — Пошли накатим?       — Давай лучше покурим. Может, у Космоса получится вправить мозги нашему бригадиру. Пускай потрещат.       Пчёлкин забрался на подоконник, потянулся в карман за зажигалкой. Четыре года прошло, а он ни черта не изменился. Без тонны укладочного геля шевелюра его была, как и раньше, пышной и непослушной, манеры пацана с района брали вверх над осанкой и статью. Если бы не одежда, купленная в элитных бутиках, можно было смело заявить, что Витя Пчёлкин не меняется. Как и его преданность Белому.       Фил не разделял мнение Саши — не мог Пчёла делать что-то втихомолку. Не мог, минуя друзей, вести двойную игру, не мог обманывать, притворяться. Да, он хитёр, да он продуман, но на подлость в отношении близких не способен.       — Всрался ему этот транзит, — Витя выпустил сигаретный дым, покачивая ногой. — Такие бабки теряем!       — Значит, по-другому заработаем, — Фил, прислонившись плечом к стене, уплетал икру. — Тебе что, плохо живется?       — Всегда есть, к чему стремиться. Стагнация — страшнейший показатель.       — Чё?       — А-а, — отмахнулся Пчёлкин и прижался виском к прохладному стеклу. — Тебе что интегралы объяснять, что экономические заморочки. Гиблое дело.       — Да куда уж мне, — хохотнул Валера и, вздохнув устало, поставил банку с икрой на подоконник. — Не могу её больше жрать. Осточертела.       — Голова! — Пчёлкин взъерошил волосы друга. — Ты когда-то и на понюх таких вещей не видел.       Фил усмехнулся. Да уж, были времена. Когда на завтрак, обед и ужин — гречка с солью или картошка в мундирах. А порой и без обеда обходилось. Бывало, и без ужина.       — Сам-то помнишь, как жили?       — Да помню, конечно, — протянул раздумчиво Витя. — Как тут забудешь, каково это — жрать уцененку и ходить в кроссовках по два-три года.       Многое изменилось. Не приходится пересчитывать мелочь, когда идешь за продуктами, не приходится выбирать между молоком и хлебом. У Саши дом на «Рублёвке», у Вити квартира в Ермолаевском переулке, но… но в этом ли счастье?       — Время летит, не догонишь, — впал в хмельное философствование Валера. — Вот ты мне, жучара, про интегралы заливаешь, а у Сани вчера сын родился. Сын, представляешь? Слышишь?       — Угу, — не особо весело отозвался Пчёлкин.       — А помнишь, вы с чудищем спорили, кто первым охомутается? Я ведь говорил, что Саня, а вы, дундуки, мне не верили.       Витя, хмурый максимально, покосился на Фила:       — Теперь твоя очередь.       — А знаешь, я как Ваньку на руки взял, сразу своих захотел, — алкоголь в крови Валеры, вероятно, достиг каких-то особых недр, потому что развезло его окончательно. Язык развязался, мысли спутались, и объятий захотелось страшно! Фил уселся рядом с другом, сгрёб его в охапку и, превеселый, затеял не совсем приятную беседу: — А ты-то когда остепенишься, шершень? Живешь, как бобыль, как тополь на плющихе, — он затряс товарища за плечо, продолжая невольно давить на болевые точки. — Ивану Александровичу пора невесту искать. На тебя, смазливого, одна надежда. Девчонка нам для пацана нужна, дев-чон-ка!       Пчёлкин продолжал пялиться настороженным взглядом:       — Фил, ты чё, не в теме?       — Ты о чём?       Витя с трудом выбрался из грубых объятий, заходил по холлу, запустив руки в карманы брюк.       — Пчёл?       — Тебе что, Томка ничего не рассказывала?       — По поводу?       — Хм, надо же, — Витя усмехнулся, качнув головой. — Малышка Фурия умеет хранить секреты.       Фил, нахмурившись, терпеливо ждал объяснений. Фигура, маячившая перед ним, всё больше и больше расплывалась; реальность путалась с ленивой дремотой.       — Я что-то ни хрена не понимаю, — почесав затылок, признался Валера. — Жук, не молчи.       — У меня сын есть, Теофила.       Отреагировать можно было как угодно, но подпитый Филатов решил расхохотаться:       — Очень смешно! А помнишь, Любка Баянова тебя опылителем пестиков называла? Ты же её того, в мужском туалете оттараба…       — Это не шутка, — посерьезнел Витя и затушил сигарету в банке с икрой, чтобы тотчас прикурить следующую. — Полинку помнишь?       — С Патриков, что ль?       — Нет.       — А-а, та помощница жирного нотариуса? С родинкой?       Пчёлкин закатил глаза. Неужто и впрямь у него было так много женщин, что друзьям сложно в них ориентироваться?       — Короче, я не планировал ничего серьезного. Но она… в-общем, я потребовал аборт.       Валера, кажется, аж трезветь начал. И картинки сами замелькали, вырисовывая на невидимом холсте ту самую Полину, медсестричку из «Склифа». Ту самую Полину, как две капли воды похожую на Олю Белову.       — Аборт?       — Да, я мразь! — развел руками Пчёлкин. — Конченный ублюдок, подонок и садист. Можешь не тратить время на нотации, я сам всё понимаю. Но, знаешь, в двадцать два года не каждый готов к таким подарочкам судьбы.       Фил не собирался осуждать, ведь знал прекрасно, что Витя и без чьей-либо помощи себя поедом ест. Не мог человек, который так остро реагирует на эту тему, не терзать себя разрушительными мыслями.       — Сын?       — Угу. Около двух лет.       — Ты что, не зн…       — Да, не знаю! — окончательно взбесился Витя, и голос его эхом побежал по стенам «Курс-Инвеста».       Да, можно было задействовать связи, и за день разузнать всё на свете о Полине и малыше. Но какую легенду предстояло сочинить в качестве причины столь дикого интереса? Дёргать за ниточки Вите впервые стало стыдно. А вот оправдание своему бездействию искать — нет.       — Я примерно представляю, о чём ты думаешь, Валера. Но она не подпускает меня к ребенку. А я устал пороги обивать. Всё бесполезно.       Пчёлкин, как самый настоящий шершень, лихорадочно кружил по холлу, но, не найдя правды в ногах, решил таки сесть обратно на подоконник. Тяжело ему раскрывать секреты. Но куда тяжелее хранить их камнем на сердце.       — Вот такие пироги, Теофила. А ты всё: «прошлое, прошлое». Заладил, твою мать, — третья или четвертая сигарета пошла в ход. Витя курил, нервно стуча пальцами по батарее. — Если бы можно было всё вернуть… я бы всё исправил. Абсолютно всё.       — Пацаны! — вниз по лестнице бежал Холмогоров. В каждой руке по бутылке шампанского, на пьяной роже улыбка Чеширского кота. — Пацаны!       — Никому ни слова. Обещаешь?       Фил кивнул. Сплетничать за спиной он не собирался. Витя друзьям сам расскажет, когда будет готов. Если будет готов. Жаль только, Саше неизвестны истинные мотивы Пчёлкина в желании заработать как можно больше денег. Валера был уверен, что причиной тому сынишка. Ведь каждому родителю хочется сделать жизнь детей невообразимо счастливой, правда? Даже таким нерадивым отцам, которые изначально желали избавиться от чада.       — Пацаны, я всё устроил! — орал победным кличем Космос, перепрыгивая через две ступеньки. — Саня дал добро. И волки сыты, и овцы целы! Погнали отм… вы чего?       Настроение у ребят праздничным не назвать: смотрели на Холмогорова, как две побитые собаки.       — Ладно, — первым отмер Витя и хлопнул Валеру по плечу. — Пошли бахнем, Теофила. За нас, за вас и за спецназ.       — Другое дело! — раздовольный Космос поспешил обратно в кабинет, напевая громко «Белые розы». Кажется, успех переговоров вдохновил его неимоверно. Давно у Холмогорова не получалось внести в дела бригады ощутимую лепту. И вот, свершилось наконец!       Парни по лестнице шли молча. Мужская солидарность не позволяла задавать неудобные вопросы.       — А звать-то как? — лишь это шепнул Фил, хотя и нормальный тон был бы не слышен за воем ликующего Космоса.       — Виталик.       — Виталий Викторович… солидно, — ухмыльнулся Валера и, похлопав Пчёлкина по спине, пропустил его первым в дверь. Отец как-никак.       — Владимирович, — отведя глаза в сторону, ответил Витя и зашёл в кабинет, мечтая утопиться в рюмке.       Полина не хотела, чтобы её сынишку хоть что-то связывало с подонком Витей Пчёлкиным. Ведь отчество неспроста даётся в честь отца, но далеко не каждый папаша этой самой чести достоин.

ноябрь 1993-го…

      В первых числах ноября пришли лютые морозы. Завывал ветер, порывался первый снег. Люди, кутаясь в шарфы и шапки, бежали отогреваться чаем в уютные дома. Валера, Витя и Космос же согревались коньяком в офисе.       — Тебе на «а», — розовый дротик полетел прямо в плечо Холмогорова.       — Озверел, что ли, жучара? — вспыхнул Космос, потирая ранение через плотную ткань твидового пиджака. — Астрахань. Не спи, Теофила!       Розовоконечная стрела вонзилась в спинку кресла. Уж что-что, а ловкость боксёр с годами не растерял — от «удара» увернулся.       Парни развлекались игрой в города, совмещенной с неким подобием дартса. Правда, мишени были живыми и так и норовили попасть в самые мягкие места противника. Саша к Кабану решил наведаться, а после поехал за Ольгой, чтобы отправиться по крайне важным делам. Опять, наверное, детские штучки для Ваньки подкупить — коляски, ванночки, игрушки… Белый, авторитет и решала, превращался тихо-мирно в семьянина и нежного папашку.       — Палыч, — в кабинет Вити заглянул подхалим Лазарев. Удивительно, но Космос сдержался и даже не запулил ему дротиком в глаз. — Палыч, там по грузу звонили. Приняли, новый процент их не смутил. Всё-таки прибалтийцы и впрямь народ тугоумный.       — Молоток! Моя школа!       Антон подмигнул, блеснул ослепительно-белыми зубами и скрылся, на радость Холмогорову, за дверью.       — Далеко пойдет, чертяга, — улыбался гордый ментор, обучающий протеже ходам и выходкам. А порой и сам у него учился уму-разуму. — Кос, чё бырла развесил?       — Отвали.       Негласное противоборство продолжалось. Поговаривали, Люда с Лазаревым на свидании побывала. Сплетни али нет, но сероглазый прихвостень, действительно, всюду таскался за секретаршей и даже пару раз её до дома подвозил. Да и с Пчёлкиным проводить вечера в барах не прекращал. В отличие от Космоса, ведущего в последнее время весьма скудный, даже аскетичный образ жизни.       — Что-то Фарик молчит, — Холмогоров взглянул на наручные часы и вздохнул тяжело, намереваясь затянуть заунывную речь.       — Только не начинай, — оборвал его Валера и закусил коньяк угощением из коробки конфет.       Джураев в полдень отправился на бизнес-встречу. Саша ведь пошёл ему на уступки и снабдил друга десятком килограммов порошка. Желающие, что, впрочем, неудивительно, нашлись моментально; назначали дату, время. Родные Фархада даже в Москву представителя отправили — проследить, как ведет дела наследник престола.       — Начало третьего, — не унимался мнительный Холмогоров. — Ни ответа, ни привета.       — Задрал! — Пчёлкин швырнул в алармиста дротик и, подкурив, закинул ноги на стол. — Вечно крутишь под жопой дырку.       — Кос, не паникуй. С ним наши пацаны, а мимо них даже муха не пролетит. Отзвонится, никуда не денется.       — Дай Бог.       И, как по мановению волшебной палочки, запиликали сотовые. Сначала у Валеры и почти сразу же у Вити с Космосом.       — Макс, не слышно! — прикрыв ухо ладонью, Фил пытался разобрать слова Карельского. Шум трассы, ветер, еще и связь за городом постоянно пропадала… ни одну фразу толком не разобрать. — Повтори помедленнее.       — Что?! — гаркнул в трубку Витя.       — Не понял! — Космос соскочил с места, прижав телефон плотнее к уху. Вдруг послышалось.       Нет, не послышалось. Фарик убит. Найден в кабинке колеса обозрения с ножом, торчащим из сердца. Касым, его телохранитель, прибывший из Душанбе, — зарезан, как барашек. Остальные, и русская гвардия, и таджикская, тоже полегли.       — Едем, — отрешенным голосом ответил Карельскому Фил и завершил вызов.       В условиях мучительной тишины тиканье настенных часов казалось оглушительным звуком. Не хотелось ничего говорить, не хотелось верить. Это же просто сюр какой-то, нелепость, глупость, чья-то злая шутка, в конце концов! Ведь так?       — Надо Белому позвонить, — нарушил гробовое молчание Космос. Не найдя в лицах друзей ярого желания стать тем самым гонцом с дурными вестями, он неохотно взялся за телефон. — Аллё, Белый… Белый, у нас ЧП.

***

      Три внедорожника, следуя друг за другом, въехали на взлётно-посадочную полосу аэродрома. К отбытию готовился невероятных габаритов самолет, на таком Саше предстояло путешествовать впервые. Железная громадина служила на благо Отчизны и преимущественно применялась в работе МЧС. И хоть московская братва связями обросла чрезвычайно обширными, Валера предположил, что Белому подсуропили федералы.       Спросить об этом Фил не решался — Саша скорбел, причем скорбел по-настоящему. Фарик за годы службы стал ему близким другом и смириться с утратой давалось нелегко. Делать кого-то крайним Белов никогда не любил, предпочитал себя обвинять, что не доглядел и совершил ошибку. Вот и на сей раз посчитал себя виноватым — не отговорил, не уберег.       Валера ехал в полной тишине, лишь рация изредка издавала хрипы. Мысли его были всецело сосредоточены на Сашиной поездке. Белый удумал в одиночку отправиться в Душанбе — гробы сопроводить, а также встретиться с отцом Фархада. И одному Богу известно, чем такая поездочка кончится.       Фил затормозил, вышел из «Мерса». Космос показался из соседней машины. Саша и Витя синхронно распахнули двери «Бмв».       С погрузчика прямиком в грузовой люк самолета перемещали деревянные ящики, в которых находились гробы Фарика и его людей. Саша следил за действом, плотно сжав челюсть. Скулы его стали остры, как заточенная бритва, а глаза посерели, окрасившись в цвет грозового неба. Срывался мокрый снег; порывистый ветер сносил всё на своём пути.       — Мне пора, братья, — сказал Белов тоном неутешительным и принялся поочередно обнимать друзей.       Ребята, как один, отпускать бригадира не хотели. И Пчёлкин решил высказаться первым:       — Сань, ты знаешь, я никогда и ни во что не лезу, но сейчас ты делаешь грубую ошибку.       — Иначе война, — замотал Саша головой. — Я бы на их месте первым делом на себя подумал.       — Да пусть думают! — выпалил Космос в сердцах. — Было бы с кем воевать. Пчёл, скажи ему, ну!       — Нам не воевать с ними нужно, а работать. Мы дорогу терять не можем.       Валера всё это время боролся с воспоминаниями. Шум двигателя звучал, как грохот рельс и гам перрона. Они уже как-то раз прощались, и тогда, в 89-ом, Сашка, оказавшись один на один с бедой, не справился. Там, в Ленинграде, он наворотил таких дел, после которых не бывает пути назад. А что, если и сейчас влипнет по полной программе?       — Сань, нужно лететь вместе, — душой Фил уже сидел в этом проклятом самолете и согласование ему не требовалось. Нельзя оставлять Сашку одного, категорически нельзя! — Один в поле не воин.       — Нет, родной, — Белов разместил на мощном плече Валеры руку, украшенную перстнем-печаткой, — я должен лететь один. По-другому с этими людьми вопрос не решить.       — Да одного тебя порвут!       — Базар окончен. Тем более ты мне здесь нужен, — приобняв Фила на прощанье, Саша пробежался глазами по лицам друзей: — Разберитесь, откуда ноги растут, ладно?       — Мы их найдем, братишка.       Кивнув, бригадир двинулся к погрузчику. Помахав друзьям напоследок, он исчез во мраке грузового люка. Рука его сжимала четки Фарика, четки цвета бирюзы.       Валера, привалившись спиной к капоту, наблюдал, как стальная птица отрывается от бетонки и плавно взмывает вверх. Через каких-то четыре часа Саша будет в Таджикистане, а вернется ли — неизвестно.       В кармане завибрировал телефон. Хорошо жужжит — иначе не услышать.       — Да, — Фил продолжал наблюдать за белой махиной, пронзающей облака. Брови его вдруг расправились, и карие глаза полыхнули яркими искрами. — Отличная работа, Макс. Скоро будем.       — Что опять? — Космос, заметив преображение на лице Валеры, заволновался не на шутку. Как и Витя, замерший в напряжении.       — Считай, мы их нашли. Поехали.       Парни расселись по машинам и наперегонки с ветром помчались в «Курс-Инвест». Ведь не каждый информатор будет часами ждать тех, кто остро нуждается в сведениях. Даже такой, который сам явился за аудиенцией.

***

      В приемной, кроме Люды и всюду снующего за ней Лазарева, были двое: Макс, застывший в характерной позе телохранителя под дверьми беловского кабинета, и нескладный мужичонка в малиновом пиджаке. На месте ему не сиделось: разглядывал то картины, то потолок, то теребил свисающие с люстры хрустальные подвески. Даже горшки с комнатными растениями осмотрел, будто там клад средневековый когда-то оставил.       Первым в фойе показался Валера. Поздоровавшись с Карельскими крепким рукопожатием, он кивнул визитёру, чувствуя в груди клокочущую тревогу. Ведь стоял перед ним не абы кто, а тот самый мент, Мухин родственник. Витя был настроен враждебно. Кто-кто, а он стряпать напускное радушие или проявлять манеры уж точно не был намерен. И даже Космос, который казался самым благодушным из всех присутствующих, обдал гостя строжайшим взглядом. Чтоб не расслаблялся.       — Задерживаетесь, — издал ехидно информатор, будто к нему на лекцию опоздали непутевые студенты. Пошутить хотел или обстановку разрядить, да сделал лишь только хуже.       Выглядел он вполне себе холеным, чистеньким, однако отталкивал, точно грязный выпивоха в подворотне. Морда премерзкая, гладко выбрита; над губой нервная потничка. Жидкие волосёнки создают озерцо вокруг лысеющего темечка, и оно, пока не обделенное пушком, деликатно поблескивало в свете ламп.       — Каверин Владимир Евгеньевич, — Макс представил визитёра металлическим, строгим голосом. Таким тоном, должно быть, судьи озвучивают маньякам смертный приговор.       — Мы знакомы, — скривил губы гость и постучал пальцами по кожаному дипломату. — Может, к делу приступим? Время — деньги, господа.       Космос и Витя смотрели на Каверина ничуть не дружелюбнее Валеры. Этому гаду здесь не были рады, и абсолютно все, не сговариваясь, это вполне открыто демонстрировали. Даже Людочка, ангел воплоти, в присутствии бывшего опера выглядела взволнованной. Что уж говорить о Максе, каждый мускул которого был напряжен до предела. Карельский стал, как никогда, нервозен, при том погружен в себя. Он не сводил проницательных глаз с человека в красном пиджаке и еле сдерживал скрещенные у паха руки, чтобы не потянуться за оружием.       — Ну так что? — не унимался потномордый. — Полялякаем?       — Полялякаем, — Холмогоров, в отличие от откровенно недовольных Пчёлы и Фила, посчитал нужным пригласить лиц заинтересованных в переговорку: — Прошу.       Витя, Космос и Владимир Евгеньевич сели друг напротив друга за стол. Валера же встал у окна так, чтобы быть за спиной информатора, к которому чувства питал исключительно неприязненные. Как когда-то на ринге, Фил решил прибегнуть к психологическим уловкам и давить на соперника своим фундаментальным присутствием.       — Ну-с, — Витя взялся за сигареты и с громким звоном притянул к себе хрустальную пепельницу, что стояла по центру стола, — мы тебя внимательно.       — Воду лить не люблю, но детальки обрисовать придется, — облизнув губы, Каверин вдался в пятиминутное разглагольствование.       Вещал Владимир Евгеньевич про группировку Гоши Бекмутова, который в блатных кругах именовался Беком. Обитал он, в основном, на Юго-Востоке Москвы, соответственно, правил этими же землями. Человеком был крайне нетерпимым, особенно к гостям из ближнего зарубежья. Алчный, ненасытный, жадный до власти и денег Гоша Бек был готов давить неугодных, как мошек, посягающих на его лакомства.       — С его приказа всех и порешали, — завершил рассказ Каверин и вздохнул якобы скорбно. — И ваших пацанов, и таджиков.       — Суки, — шикнул Космос, развалившийся в кресле. На глаза ему попались дротики с желто-розовыми наконечниками. Вот и стал он их перебирать нервно, лишь бы руки занять.       — Бек — страшный человек. Такие схемы мутит, мама не горюй. Вот ваш дружок и нарвался.       — Доказательства? — негромко, но достаточно основательно заговорил Фил, что всё это время стоял позади Каверина.       Владимир Евгеньевич явно был сторонником прелюдий, но на сей раз предпочел действовать. Скрутив морду невообразимо деловую, он раздобыл в кейсе серебристый диктофон и включил запись:       — Бек, знаю человека, который хочет продать десять килограммов героина, — звучал его голос, записанный на пленку.       — Кто такой? — спрашивал его, по всей вероятности, тот самый Гоша Бекмутов, мерзко почавкивая и прихлебывая.       — Абсолютно левый азиат. Работает с Белым, но особо не при делах.       — Тогда сведи его с нашими. Пацаны знают, что делать…       Далее трёп пошёл ни о чем — что-то про крабов, ресторан и девочек из «Метлы». Пальцы Каверина щёлкнули по кнопке «стоп», и диктофон умолк, как и отвратное чавканье ублюдка Бека.       Фил окинул взглядом друзей: Космос, подперев щёку кулаком, впал в глубокие раздумья; Пчёла, поигрывая брегетом, который сам себе подарил на день рождения, не мигая, смотрел в пространство.       — С чего вдруг ты решил нам помочь? — отложив часы, Витя взял диктофон в руки. Крутил, вертел, как ученый, получивший образец на анализ.       Каверин с ответом ни секунды не колебался:       — Я не знал, что Бек собрался таджиков завалить, — признался он, нервно покусывая губы. — А с вами я ссориться не хочу.       — Это правильно, — Космос, многозначительно глянув на осведомителя, разложил на столе дротики. Тоже весьма многозначительно.       В целом, логично, в общем, понятно. Володя, трус и паразит, забоялся немилости Белова. Он прекрасно знал, что Саша будет мстить, что из-под земли достанет и накажет каждого, кто причастен к гибели армейского друга. И хоть Валере были понятны мотивы, он всё равно ждал подвоха.       — Встань-ка, Владимир Евгеньевич, — сказал он твёрдо, вынув руки из карманов брюк.       — М?       — Извини, но мы тебя обыщем. Вдруг ты и нас под шумок записываешь.       Хрустнув ревматическими коленями, Каверин поднялся с места:       — Разумно, — согласился он, то ли заискивая, то ли пытаясь отвести от себя подозрения.       Фил, к своему величайшему разочарованию, не раздобыл ничего, кроме полупустой пачки «Мальборо». Он прошелся по рукам, ногам Каверина, охлопал, прощупал карманы, желая найти жучок или второй диктофон. Желая найти хоть что-то. Но Володя был чист и невинен, как ребенок. Не подкопаешься.       — Угощайся, — кивнул бывший опер на пачку сигарет.       — Не курю.       Перехватив взгляд Вити, Валера кивнул и двинулся обратно к окну. Он был уверен, что ни в коем случае нельзя идти на поводу у Каверина. Это не тот человек, которому можно доверять. Этот гад, стопроцентно, что-то задумал.       — Саша будет завтра, — прервал тишину Витя, глубоко уверенный, что горюющая родня Фархада не разорвет бригадира на куски. Он продолжал разглядывать серебристый диктофон и возвращать его владельцу не планировал. — Подъезжай к часу. Перетрёшь с ним с глазу на глаз.       Услужливый и на всё согласный Владимир Евгеньевич намек понял. Схватив дипломат и застегнув малиновый пиджак, он собирался уже уходить, но вдруг осёкся. Вытянув руку, Каверин безмолвно потребовал вернуть диктофон и на Витин взгляд из-под бровей нервно дёрнул уголком губ:       — Это моя вещица.       Валера, которому хотелось зарычать, точно псу, бросающемуся на супостата, наблюдал с замиранием сердца, как Пчёла касается руки Каверина и вкладывает в неё проклятый диктофон. Распрощавшись, Владимир Евгеньевич взял пальто с вешалки и вышел из переговорки, оставив ребят в полном смятении.       — Кто что думает? — пробурчал Космос, постукивая дротиком по дубовой столешнице.       Витя с нервом отнял у него желтоконечную стрелу и метнул в календарь, что висел на противоположной стене:              — Дятел, твою мать, — выпалил он злобно и закурил очередную сигарету. — Нечего тут думать. Не нам решать, за Белым слово.       — Падла Евгеньевич, — еле слышно просипел Фил, наблюдая, как Каверин шествует пружинистой походкой к своему автомобилю.       Валера и представить не мог, чтобы Саша пожал этому человеку руку. Это же он, именно он, Володя, натравил на них легавых; копал, подтасовывал карты, искал повод, чтобы упечь Белого за решетку. А теперь пришёл, поджав хвост, и на блюдечке с золотой каёмочкой принёс имена тех, кто виновен в смерти Фарика? Что-то не сходится.       — Слышь, а Макс его откуда знает? — нарушил очередную паузу Холмогоров.       — С чего ты решил, что они знакомы?       — Ты что, не видел, как он смотрел? Я думал, Макс ему в шею вгрызётся.       — Да какая нахрен разница? — влез в разговор Пчёлкин. Затушив сигарету, он подорвался с места. — Есть куда более важные вещи, о которых нам надо покумекать. Я к себе.       Витя вышел из переговорной. Космос с места не двинулся, лишь вздохнул тяжко-тяжко. Фил же лицезрел, как «опель» Володи выезжает со двора.       — Не нравится мне это.       Возможно, впервые Валера мнительность друга разделял. Ему эта идея тоже не нравилась. Но Витя прав — решать бригадиру.       Следующим утром Сашу, живого и невредимого, ребята встречали в Домодедово. Подробностей о путешествии Белов выдал крайне мало. Лишь обмолвился, что отец Фарика — человек мудрый и, вероятно, пользуется небывалом авторитетом, ведь под его дудку пляшет даже Абдула-Нури, один из старейшин. Впрочем, Саше было не до разговоров о восточном гостеприимстве и погоде. Он был молчалив, сосредоточен: друзья везли его на встречу с человеком, который во всех подробностях расскажет об убийцах Фархада.       И Каверин рассказал. И запись включил. И Саша, к сожалению, поддался.       — Считай, что мы друзья, — выдал он без лишних эмоций и протянул Каверину руку.

декабрь 1993-го…

      К Новому году столица была готова: сверкала, мерцала, переливалась огнями; и люди, полные надежд на лучшую жизнь, раньше положенного срока запускали фейерверки.       Космос, праведник, периодически опускающийся до земных прегрешений, не день и не два пытался уговорить Пчёлкина, заядлого грешника, покреститься:       — Все — люди, как люди, один ты, как пизда на блюде. Ни Богу свечка, ни чёрту кочерга.       — До пошёл ты! — отмахивался каждый раз Витя. Но спустя неделю нытья и занудства, согласился, лишь бы Холмогоров умолк.       День стоял чудесный. Мороз щекотал щёчки, снежок блистал в лучах ласкового солнца. Под звон колоколов бригадиры, их жены, сопровождающие и конечно же Ванечка, уснувший на руках Саши, появились на крыльце храма. Космос настоял на церкви Воскресения Христова, располагающейся на Сокольнической площади — там его, еще совсем малютку, крестила мама.       — Хорошо-то как, — улыбалась как никогда спокойная Фурия-Гарпия-Бестия, придерживая платок, что кое-как повязал ей на голову помощничек Холмогоровов.       Фил тоже светился изнутри, пребывая во власти добрых, светлых чувств. Он притянул Томку к себе и благородно (не устраивать же на пороге церкви страсть) поцеловал жену в висок.       Опосля командного крещения даже сам Пчёлкин ощутил небывалый прилив энергии и, благодарный, поклонился дверям, за которыми полчаса назад прошло великое таинство.       — Слышь, — обратился он к Космосу, чувствуя необходимость начать новую жизнь, без старых обид и ошибок. — Извини, что тогда у тебя Таньку отбил.       — Это ты прости, что я тебе носопырник сломал, — хохотнул Холмогоров и притянул друга в крепкие объятия. — Поздравляю, жужелица!       — Поздравляю, брат.       Беловы, трепетные и нежные друг к другу, налюбоваться не могли сынишкой, который, кажется, уже привык к шумным дядькам-тетькам, что постоянно кружились рядом. Ребенок крепко спал на руках отца, подёргивая носиком, как крошка-кролик.       — Макс, сфотографируй нас, — дал наказ бригадир, и Карельский, спустившись с крыльца, обнажил не оружие, а вполне себе мирный фотоаппарат.       — Кучнее встаньте! — скомандовал он присутствующим. Но все были слишком взбудоражены минувшим торжеством и откровенно игнорировали фотографа.       — С крещением, Ванюшка! — Татьяна Николаевна и Катерина обнимались, поздравлялись и даже Елизавета Андреевна, невероятнейшая брюзга, миловалась с ненаглядной Олюшкой.       — Эй! — гаркнул Саша, и ажно колокола зазвонили тише. Получив нагоняй от жены, что беспокоилась за сон малыша, командор чуть убавил голос: — Кать, да не ори ты. Фото на память делаем. Вставайте рядом, не май месяц. Опричники, все сюда!       Общими усилиями удалось привести опьянелых от благости ребят в чувства. Выстроившись полукругом, они улыбались в объектив, и глаза их слезились то ли от солнца, то ли от объединившего всех счастья.       Пока Макс менял пленку, чтобы сделать ещё несколько кадров, а юная Белова по традиции звала всех на новогоднее празднество, Космосу приспичило перекреститься. Шмыгнув красным от холода носом, нареченный праведник осенил себя крестным знамением. Да только…       — Справа-налево, чукча, — шепнул ему Фил, ждущий смирно, когда вылетит птичка.       — Это кто тебе такое сказал? — выпучил глаза Холмогоров. Представилось ему, что сейчас же небеса разверзнутся и разгневанные ангелы спустятся по его душу. Космос перекрестился быстро-быстро по-правильному и запричитал что-то, обращаясь к Отче, что сущ на небесах.       — Даже я знаю, как правильно, а покрестилась всего полчаса назад, — хихикнула Томка, как и муж замершая в ожидании новых фотовспышек. Ведь если она испортит кадр, Олька её потом на собственном платке подвесит.       — Макс, давай резче! — поторапливал Пчёлкин. Карельский копошился, так как замерзли не только его пальцы, но и детали забугорного аппарата. Плёнка ни в какую не хотела занимать положенное место. — Быстрее давай! У нас уже сопли до колен повисли.       Елизавета Андреевна, хоть и была в душе согласна с этим смазливым, всё равно назидательно покачала головой. Что зятёк, что друзья — хамьё безродное!       Слава небесам, фото сделали, и не одно, а, наверное, тысячу. Космос с Витей снова отдались воспоминаниям и, поочередно прося друг у друга прощение, каждый раз обнимались крепко-накрепко.       — Не, ну вы нам крестника дадите подержать или как? — возмущался шутливо Фил, притягивая Сашку в объятия. — Я на кой чёрт крестился, а, бригадир?       Пока он ворчал и что-то требовал, Оля бережно передала Ванечку, неповоротливого медвежонка, в руки новоиспеченной крёстной. Томка, не дыша, любовалась малышом и была не в силах стереть с лица глупую улыбку.       — Какой ты сладкий, не могу! — ворковала она с Ванечкой, только-только проснувшимся и глазеющим на мир взрослых.       — Неправильно это, Олюшка, — Сурикова-старшая не могла обойтись без ложки дёгтя. — Нельзя мужу и жене быть крёстными. Грешно!       Мало того что нельзя, так ещё и ей самой уж очень хотелось стать правнуку крёстной. Но Оля была непоколебима в своём решении назначить Томку второй мамой для Вани, да и Саша никого, окромя Фила, на этот пост не рассматривал. Батюшка тоже против не был — на карман получил и посчитал, что правила созданы, чтобы их нарушать. Даже поднебесные.       — Люди подумают, будто мы плебеи необразованные.       — Ба, не ворчи, — Белова не позволяла испортить себе настроение. Успевала и бабушку в щёки чмокать, и следить, чтобы Томка правильно держала малыша. — Дело сделано. В конце концов, ты моя крёстная, и я тебя делить ни с кем не собираюсь. Даже с собственным сыном.       — Ой, лиса! — разулыбалась старушка. Внучка знала подход к сварливой бабульке. Льстивые речи и поцелуи в морщинистые щёки действовали на нее упоительно.       Пока Суриковы выясняли отношения, Фил из-за плеча Тамары смотрел на Ваньку. Мальчонка окончательно проснулся и уже во всю перекидывался с крёстными задорной, беззубой улыбкой.       — Мать, когда своих-то крестить будем? — вкушая сладкий аромат духов, Валера запечатлел на виске супруги очередной поцелуй.       — Скоро. Сначала…       — Сначала диплом, помню.       Томка одарила мужа лукавым взглядом — разговоры такие ей нравились. Валера однажды признался, что боится заводить детей. Он ведь в приюте воспитывался и не знал никогда, что такое семья. Боялся, что не справится с ролью отца, что не сможет воспитать ребенка хорошим человеком. А Тамара в пример приводила своего папу — он тоже детдомовский и даже в полном одиночестве смог воспитать вполне себе неплохую дочь. Относительно неплохую, конечно.       — Возьмёшь?       — Спрашиваешь! Давай бойца.       Ванька, главнейший человек сегодняшнего дня, перекочевал в мощные руки крёстного. Голубые глазки, точь-в-точь как у отца, внимательно смотрели на большого Фила. Этот распахнутый взгляд, полный доверия, взгляд, даже не сомневающийся в том, что ему не причинят зла, растапливал сердце. Оно не болело, нет, его словно обняло что-то тёплое. Нежность, доколе неизвестная, разливалась в груди горячим потоком, и Фил, не удержавшись, чмокнул крестника в лоб. Томка была рядом и улюлюкала с глазастиком, что кокетливо хихикал с поведения этих смешных взрослых.       — Хорошо смотритесь, — резюмировал Витя и, поймав взгляд Филатовых, улыбнулся скорее грустно, чем радостно.       Они всё понимали — и Тамара, и Валера — но чужой секрет за чаем или утренней газетой никогда не обсуждали.       Фил хотел было передать крестника в руки дяди Пчёлы, но буря, заточенная в тело двухметрового человека, показалась на горизонте.       — Дайте, дайте мне детеныша! — огромный и громогласный Космос, слон в посудной лавке, полез к Ваньке, гогоча слишком громко и возбужденно, на что малыш тотчас сложил бровки домиком, губки бантиком и…       — Чудище, твою мать!       Ванька расплакался, да так горько, что даже малёхонькими кулачками затряс. Космос был готов провалиться под землю, благо, Белый стоял чуть поодаль и разговаривал с представительным мужчиной в чёрном пальто, иначе бы снёс обидчику голову. Услышав плач, Саша распрощался со знакомым и поспешил к сынишке. Пока все искали Ольгу, которую Елизавета Андреевна поволокла закупаться иконами и свечками, Белов-младший уже закатился в истерике. Ни крестные, ни дядюшка Холмогоров, позвякивающий перед лицом маленького бригадира ключами от «Мерса», как погремушкой, не могли остановить его плач.       — Дайте сюда! — Витя бесцеремонно выхватил малыша из рук Томки. — Всё, Ванёк, всё, успокаивайся. Никто тебя не обидит. Я не позволю.       Удивительно, но Иван Александрович, укачиваемый в руках дяди Пчёлы, посмирнел. Раскрасневшееся личико перестало кривиться, а глазки, застланные горькими слезами, заинтересовались пуговицами на пальто спасителя.       — Что у вас тут происходит? — явился наконец Белов. Оля с бабушкой тоже спешили на выручку.       — Всё под контролем, бригадир, — Пчёлкин подмигнул и прижался щекой к ярко-синей шапочке малыша, поглядывающего на столпившихся вокруг него взрослых. Витя взял в свою большую ладонь пальчишки Ваньки и, сделав голос тонким а-ля детским, помахал ими, как король поданным: — Пап, мам, не волнуйтесь. У нас с дядей Пчёлой всё на мази.       — Ты мой родной, — Белов адресовал это сыну, но Витя заулыбался так, будто милость ему причиталась.       Он передал мальчонку в руки отца и покосился на двери церкви. В храм вместе с семьей как раз заходил тот солидный человек, с которым разговаривал Саша.       — Сань, а кто это?       — Просто человек. Такой же простой, как и мы с тобой, — бригадир, прижав сынишку, посмотрел на Витю весьма красноречиво. — Работает в министерстве добрых дел.       — Что-то я не слышал о таком министерстве.       — Значит, ты счастливый человек, Пчёлкин.       — Сань, а, Сань! — человек-ураган обвил Белова за плечи. — Погнали уже. В «Праге» водка стынет!       Космос вновь потянулся в карман за связкой ключей, чтоб «порадовать» Ванечку, но Витя чуть ли не пинком оттолкнул его подальше от ребёнка:       — Иди уже, разум внеземной.       Празднование ребята продолжили уже не в праведной обстановке — чревоугодничали, грешили алкоголем, курили, ругались матом. Надеялись, наверное, что золотые кресты, водруженные сегодня на их шеи, уберегут каждого от Божьей кары.

***

      Новый год, по традиции, отмечали у Беловых. По традиции, с недовольной мымрой, которой были чужды молодежные шутки, зато теперь ещё и с Даней, Максом и Катей, расставшейся с очередным ухажером. Она, кстати, ничуть не унывала — нарядилась Дед Морозом и травила байки на пару с Холмогоровым, на богатырские плечи которого еле налез камзол Снегурки. Зато шапочка с двумя белыми косами ему пришлась впору. И даже в таком обличии он умудрялся кадрить одну из спутниц Вити, которых дамский угодник захватил для себя и друзей — для молчуна Карельского, для скромняги Багрова, ну и для Космоса по старой доброй дружбе.       Тома помогала Оле накрывать на стол, из кухни в гостиную пришлось сделать не менее пяти ходок. Салатов куча, жаркое в духовке, заливное, нарезки, фрукты, мандарины!.. Хозяюшки Суриковы превзошли самих себя.       — А Татьяна Николаевна придёт? — Тамара, вооружившись очередной миской из холодильника, перекладывала угощение в хрустальную салатницу.       — Сашка её в Турцию отправил, на курорт, — Оля была занята поиском фужеров. — Ба, ну куда ты опять переставила?       Правду говорят, двум хозяйкам на кухне не ужиться. Сурикова-старшая ужасно любила покомандовать на чужой кухне, посему молодая Белова грезила о скорейшем переезде в дом на «Рублёвке». Елизавета Андреевна зареклась не побывать там ни разу. Не верилось ей, что на честные деньги возможно отстроить такую махину.       — В Турцию?       — Угу, в Анталию. Пусть отдохнет. Ба! Ну где фужеры?       Оля, в отличие от Тамары, не видела проблему в том, что мама Саши оказалась вынуждена справлять Новый год в чужой стране. Солнце, пляж, хороший отель… Вместо ёлки — пальма, а вместо семейного праздника — полное одиночество. Такой себе подарочек, скверный.       Пока жены пропадали на кухне, а Космос с Витей развлекали гостей, Валера и Саша разговаривали в комнате, склонившись над мирно посапывающим Ванькой. Ну, как разговаривали — изредка перекидывались шёпотом, полностью растворившись в уюте, исходящем от малыша.       — Он же на той неделе меньше был, — удивлялся Фил, не веря, что дети и впрямь растут не по дням, а по часам.       — Мужик, — гордый папаша ласково поглаживал животик малыша. — Родной мой. Большой человек.       Как в условиях орущей музыки и гогочущего на весь квартал Космоса, Ванька продолжал спать — вопрос хороший. Может, руки отца его успокаивали? Давали понять, что он под полной его защитой и никто, никакая страшная сила, не доберется до малыша, пока папа рядом.       Валера себя на мысли поймал, что ему даже завидно стало. Завидовал он этому человечку, который купается в родительской любви и знает родительские руки.       — Пацаны выяснили, кто за Беком стоял? — отец и семьянин не стеснялся обсуждать над люлькой сына дела мафиозные.       — Нет никого. Бек предпочитал без крыши работать. Братва наоборот перекрестилась — этот боров многих прессовал.       — Ай, молодец дядя Фил, ай молодец. Пусть знают наших, да, Ванька? — улюлюкал нежно бригадир, будто сказку сынишке рассказывал. — Каждый, кто пойдет против Саши Белого, получит ответку.       Если дамы отмечали сегодня исключительно Новый год, то вот господа ещё и свершившееся правосудие. Буквально вчера Макс со своими ребятам филигранно порешал Гошу Бека и всех его соратников. Кто-то умер от ножевого, а кого-то, Бека и Лёву, например, хорошенько потрепало от взрыва противопехотной гранаты.       — Странные праздники, — выдал мрачно Фил, покосившись на дверь, за которой подпевал магнитоле Космос. Беззаботный и не думающий о тех, кто в преддверии Нового года потерял мужей, сыновей и отцов. — Знобит меня от этого веселья.       Фарик отомщен, но утрату переживать легче не стало. Белов постоянно вспоминал армейские будни — как они с Джураевым разговаривали до утра, то философствуя, то гогоча под каннабисом. Беспечные, молодые, вся жизнь была впереди. Но жизнь оборвалась так неожиданно, резко. Несправедливо.       Ванька зашевелился; затряс ножонками, ручками, потянулся сладко-сладко.       — Просыпается, — прошептал Саша, ведь знал каждую повадку этого крохотного человечка.       Фил смотрел на крестника, смотрел, как распахиваются его глазёнки, полные доверия, и поверить не мог, что и сам таким был когда-то. Не озлобленным, не жестоким, не обреченным брать ежедневно грех на душу.       — Не боишься? — спросил он тихо. Саша нахмурил брови. — Не боишься, что он, как мы, станет?       — В отличие от нас, Ванька вырастет человеком.       Свалив что-то по пути, ударившись коленкой о дверной косяк, в спальню ввалился датый Космос. Белые косички преграждали ему обзор; голубой камзол, натянутый прямо на майку, не давал всласть размахивать руками. Ванька от прибытия инопланетной Снегурочки, разумеется, проснулся.       — Я убью тебя, марсианин, — прошипел Белов, укачивая сынишку. — Уйди с глаз долой.       — Пятнадцать минут до курантов! — возмутился Холмогоров, не чувствующий своей вины ни на йоту. Он постучал пальцами по невидимым часам, располагающимся почему-то на правой руке, и, пошатываясь, отправился в гостинную.       — Долбоящер, — бросил ему вслед Сашка, расхаживающий по комнате с захныкавшим Ванькой.       Валера уставился немигающим взглядом на карусель из погремушек, что висела над детской кроваткой. Белые медвежата, такие, как Умка, который дожидался маму на льдине, охраняли сон и покой малыша.       Дети… неужели и у него, у неотесанного громилы Фила, когда-то будут дети? Маленькие, беззащитные комочки, нуждающиеся в заботе и любви? Чему он их научит? А сам-то он что знает? Как кулаки о грушу марать да людей в парилках убивать.       — Эй, дядя Фил, — Саша присвистнул, оторвав задумавшегося от дурацких мыслей, — нам помощь нужна. Дай пеленку, будь другом.       Валера выудил из ящика необходимое, протянул товарищу и, двигаясь к порогу, выдал:       — А дальше ты уж как-нибудь сам, братишка, — крестный спешно ретировался из комнаты, оставив отца и сына наедине. В коридоре он чуть не уронил Елизавету Андреевну, которая весьма кстати спешила в спальню.       — Саша, ну что Вы, как лорд Байрон? — послышался ее недовольный голос, и Валера быстрым шагом направился в зал.       Витя охаживал какую-то красотку в красном, Космос демонстрировал рыженькой спутнице коллекцию нательных крестов. Среди золотого и серебряного был даже чернильный — татуировка, которую он набил, находясь на Кубе. Еще и историю выдумал, что его чуть ли не из пасти крокодила вытащили, после чего он решился на такой вид оберега. Болтун несчастный.       Выхватив сотовый из руки Макса, лицо которого было даже для него чересчур серьезным, Фил объявил:       — Братуха, даю установку расслабиться! — и, хлопнув Багрова, обмотанного мишурой, по спине, пробрался вдоль стенки к жене, которая от души хохотала в компании Оли.       — О, Чук пришел, — чмокнула она супруга, усевшегося рядом. — А Гек-то где?       — Сейчас придет.       — Саш! — нетерпеливо звала Оля. — Саш, пять минут осталось! Мальчики, открывайте пока шампанское. Дань, а ты салат накладывай, не сиди с пустой тарелкой.       Витя и Космос взялись за бутылки, ведь помимо игристого для девушек, была ещё и горькая для настоящих мужчин.       — Выглядишь бесподобно, — Валера нежно коснулся губ жены и шепнул ей уже на ушко: — Но без платья ты мне чуть больше нравишься.       Филатова кокетливо захихикала, уткнувшись носиком в плечо мужа, и, прикрыв их лица маской, что вручила Ольга на пороге, увлекла любимого в чувственный поцелуй.       — Малой, телек врубай, — потребовал от Багрова Витя, ведь, судя по времени, уже вовсю вещал с ежегодным обращением президент.       В комнату вошли люди куда более значимые — Саша на руках с Ванечкой в сопровождении Елизаветы Андреевны. Под аплодисменты бригадир с наследником встал во главе стола и обратился к присутствующим в ельцинской манере:       — Дорогая братва! Поздравляю вас с наступающим годом собаки. Желаю, — он прикрыл Ванечке ушки, — желаю, чтобы никто из нас не стал сукой!       Ребята дружно загоготали, а вот Елизавета Андреевна недовольно поджала губы. Но чары Суриковой-младшей всесильны — девушка улыбнулась бабуле так прелестно, что та мигом оттаяла и сменила гнев на милость.       — Чтобы у нас всё было без базара, — продолжал веселить толпу отец, размахивая ручонками сына, — поляна накрыта, понимаешь, и в лопатах полно зелени. С Новым годом!       Космос окатил гостей пеной, благо, пробка из бутылки угодила не в Макса, а в шифоньер. Под оглушительное «ура», под бой курантов и звон чокающихся бокалов гости и хозяева принялись поздравлять друг друга с наступившим Новым годом.       Ванька, перекочевавший на руки мамочки, не боялся ни салютов, ни криков гостей, но вот дядюшка Холмогоров, подбежавший к нему с мишурой и мигающей гирляндой, снова довел малыша до слез.       — Вот чудище! — возмутилась Елизавета Андреевна, и все присутствующие сложились пополам от смеха.       Счастливые Филатовы встречали первые секунды 94-го сладким поцелуем.       — Я чуть не забыл о нашей традиции, — Валера на мгновение оторвался от губ любимой, чтобы снова покрыть их ласками. — Станешь моей женой?       И даже в шуме празднующей толпы он расслышал заветное:       — Да!       Прелестницы Пчёлкина взорвали хлопушки, и праздничное конфетти осыпало Филатовых с головы до пят. Они смеялись, целовались, полностью растворялись в друг друге, уверенные, что ничто и никогда не способно их разлучить.