1.
1 января 2024 г., 10:00
Сонхва вздохнул и осторожно прикрыл любимого тёплым одеялом. За окном вьюжило всерьёз, зима была в этом году ранней и суровой, но в его доме было тепло. Может, потому что он был удачно построен, а может, потому что рядом лежал он... Он. Ким Хонджун. Его счастье. Его любовь. Его омега.
Когда это началось? Ах, да.
***
— И я не понимаю, почему из всех — всех! — я именно твой! Ким Хонджун крикнул это ему с такой обидой, что Сонхва отступил и пошатнулся. Ему было десять, а мальчишке-омежке перед ним — восемь. Сонхва нахмурился и сердито крикнул в ответ: — Чего это мой! Кому ты нужен! Из огромных, ясных глаз Джуна, которые вообще-то Сонхва втайне нравились, внезапно брызнули слёзы, он сжал кулаки и прошипел: — Вот и ты мне не нужен! Не подходи больше ко мне! — И он, развернувшись, побежал по дорожке к опушке. А что Сонхва сделал-то такого? Подумаешь, подножку подставил зазевавшемуся омеге... Тоже ещё — цаца...***
Сонхва усмехнулся и снова тревожно прислушался к завывающему за окном ветру. Он молил Мати Луну послать лёгкую зиму, но его мольбы не были услышаны. У зимы были свои законы, и ей не было никакого дела до несчастной Волчьей слободы, пережившей новую стычку с кочевьем. Да, им очень были бы нужны тёплые сухие деньки, чтобы помочь всем, кто нуждался в помощи, чтобы обустроить дома вместо сожжённых кочевниками в деревне у гор Синего Ската. Волки там много кому помогали, хотя в племя они так и не объединились. Но всё шло именно к этому, так что стая Сонхва взяла на себя почти всех, кто остался из-за пожара без крова. Волки строили, таскали лес, им мороз был нипочём, а вот людям приходилось тяжко. Оставшись без всего, перед лицом огромной, на всё Погорье, беды, они порой были откровенно слабы и податливы для гнева и отчаяния. А были ещё несчастные, сражённые случившимся, раненые в самую душу, кто не захотел оставаться в Предгорной, этой самой дальней деревне из человеческих поселений вдоль Синего ската, и решился на переезд в Долинную или в растерзанное Заозёрье. Оно от проклятых кочевников тоже пострадало серьёзно, но всё же было гораздо ближе к Волчьей слободе или к большому и сильному Заполью — ближе к тем, кто мог защитить. И им тоже нужен был кров, нужно было тепло и еда. Но зиме было всё равно, её чаяния и боль земных существ не интересовали — она была равнодушна, сурова и спокойна, как и всегда в этих местах. А вот Сонхва было не до спокойствия. Ему не спалось — снова. И он уже понял, что это будет мучительно-прекрасная ночь, когда к нему придут все воспоминания — и те, которые он предпочёл бы забыть, и те, что он бережно хранил в памяти. Они истерзают его душу, вынут ему сердце, и в конце, на рассвете, он поймёт, что делать дальше и как жить его стае, которая снова принимала новых членов. Это значило, что снова будут сложности с разными взглядами на жизнь, традициями и обычаями. И снова вожаку придётся с утра до глубокой ночи разбираться со ссорами и неладами между членами стаи. А ведь нужно было думать ещё и о строительстве, еде и шкурах. Многое он, конечно, мог поручить верным своим помощникам, однако сейчас — увы — их осталось в строю не так-то и много. Любимый друг Юнхо жестоко ранен, как и его омега Минги, Сынмин отчего-то вздёрнут до невероятия и никак не может отойти от своего омеги, который никак не пострадал от набега проклятой сурры — того самого кочевого племени — на дружественную волкам деревню, но сейчас страшно занят, помогая пострадавшим. И раньше Сынмина такое положение дел не тревожило, напротив, он гордился тем, что его омега, его драгоценный Лино, стал одним из первых помощником всех обиженных в стае. Но сейчас... Кажется, Сынмин просто двинулся на мысли о том, что Лино может пострадать. И при этом ничего не отвечал на все удивлённые вопросы Сонхва, который мог лишь беспомощно смотреть, как Сынмин почти силой заставлял Лино возвращаться, едва стемнеет, и лишний раз не выпускал из дома, требуя, чтобы за помощью приходили к ним. Вмешиваться в их отношения он не стал бы ни за что, но это было так не вовремя! Так что помощник из вечно теперь вздёрнутого, на себя не похожего Сынмина тоже был так себе. И лишь Хонджун, казалось, понимал этого альфу, говорил с ним по-доброму и тихо сверкал ласковым взглядом на хлопотавшего вокруг раненых Лино. Но и он на все вопросы Сонхва отвечать отказывался, лишь невинно пожимал плечами, но по хитрым глазам было видно: всё врёт, рыжая зараза! Хонджун... Сонхва снова склонился над спящим омегой рядом с собой. Хонджун... Обожаемый, самый лучший, самый добрый и тёплый — судьба, счастье, сама жизнь... Он осторожно, с отчего-то тревожно застучавшим сердцем и с отчаянной нежностью, переполнившей его грудь, поцеловал так знакомо надутые во сне губы любимого. Только вот в такие моменты — когда спал — да, может, ещё в бреду невероятно тяжких течек Хонджун был таким беззащитным, слабым и вызывающим томную нежность. Посмотрев какое-то время, не отрываясь, в спокойное лицо мужа, Сонхва осторожно обнял его и одним движением приподнял и уложил себе на грудь боком, а потом накрылся вместе с ним одеялом. Хонджун даже дыхания не сбил — спал крепко и сладко. Ещё бы... Сонхва был сегодня в ударе, истерзал его ласками так, что он не дождался, пока его альфа кончит — заснул прямо с его членом в себе, простонав что-то вроде извинения, не в силах больше держаться. Сонхва ухмыльнулся, а потом нахмурился. Хонджун... Джуни... Самая большая страсть в его жизни. Самая большая боль...***
— Он постоянно мне дерзит! — Сонхва зло покосился на спокойного, как обычно Юнхо, и тот тяжело вздохнул. — Он словно показать всем хочет, что я и моё мнение ему не указ! — Тебе так только кажется, — негромко возразил Юнхо и снова вздохнул. — Вы рвёте меня на части, и не только моё внимание. Вы душу мне рвёте. — Подумаешь, — сердито пробурчал Сонхва, но внутри неприятно и горько плеснуло, не виной — обидой. — Мы с тобой альфы, с чего это вдруг ты меня на омегу должен менять? — Вы оба мои друзья, — печально ответил Юнхо, и Сонхва тревожно посмотрел на него. После смерти отца Юнхо явно сдал, похудел, как-то посерел обычно таким добродушно-довольным лицом, перестал солнечно улыбаться... Ему тяжко. И Сонхва пытается ему помочь, приходит и в сад работать вместе с ним, чтобы не пропало наследие его обожаемого отца, и так вообще — вызывается вместо него на охоты, зная, что друг не любит охотиться. Старается не тревожить своими трудностями... Вот только Хонджуну, очевидно, на печали Юнхо плевать, и этот невозможный омега ходит жаловаться добродушному и безотказному другу с завидным постоянством. А Сонхва... Сонхва ревнует. Жарко, отчаянно, горестно. Обоих. Друг к другу. Ему никогда не увидеть в глазах Юнхо тот ласковый и мягкий свет, который зажигается там, только когда Юнхо смотрит на Хонджуна — своего друга, лучшего, наверно, друга-омегу. Ему никогда не услышать от Хонджуна таких ласковых и добрых слов, которыми он так щедро награждает Юнхо. А сегодня вообще Хонджун крикнул Сонхва, чтобы тот больше не подходил к нему ближе, чем на десяток шагов. А что такого-то? Ну, пошутил Чанбин, сказал, что рыжий Хонджун похож на огонёк: опасный, но если приласкать да дать пару палок — станет как шёлковый, и обогреет, и пожрать даст... Грубо? Грубо. Но они же альфы, что такого-то? Сам виноват Хонджун, что трётся постоянно среди альф! Вот и огребает. И слышит, чего не надо, и видит, чего бы не хотел. Хонджун же дал Чанбину в морду, а на растерянно глядящего на него Сонхва так вызверился своими глазищами, что тот смутился и отступил — на глазах всех остальных альф. А потом Хонджун просто взял и убежал. Тоже ещё — взрослый человек. Сонхва Чанбину помог кровь смыть и поплёлся к Юнхо, выяснять, насколько всё серьёзно в этот раз. Было серьёзно. Как и всегда с Хонджуном. — А вот тебе он не друг, — вдруг продолжил Юнхо, перебивая мрачные мысли Сонхва. — Понимаешь? Он не друг, а ты ведёшь себя с ним так же, как с тем же Саном или Хёнджином. Это неправильно. — А я, думаешь, не пытался? — зло оскалился Сонхва, у которого тут же в груди поднялось и болезненно закрутилось. Они не первый раз говорили об этом, но каждый раз это было больно. — Как ты говорил, я пробовал быть ласковей, я пытался показать ему, что хочу... — Он смутился, так как вспомнил мгновенно ставший несчастным взгляд Хонджуна, когда он сказал омеге, что тот вкусно пахнет сегодня и красив, как никогда. — Ну, да, может, я и не мастер говорить сладко, не Чанбин, как ты понимаешь, опыта у меня немного, но зачем же сразу кидать такими словами, что... — Он прикрыл глаза и тут же увидел перед мысленным взором злую и дерзкую улыбку Хонджуна. Вздохнул и печально закончил: — Он мне сердце выцарапывает своими когтями, понимаешь? Он мне подножку подставил в последней гонке по Белым тропам — я же смолчал, хотя чуть лапы не переломал. А он... — Он сказал, что его толкнули, — покачал головой Юнхо. — Сказал, что это был Субин, а его подговорил Чонвон, ты же знаешь, эта дрянь может... — Я никого не видел там рядом с ним, — мотнул головой Сонхва, но тут же остановился. Субин?.. О... Может, и было что — таким виноватым выглядел этот молодой альфа после гонки, что Сонхва мимоходом удивился... — Неважно, — сердито перебил он свои собственные мысли, — это неважно! Он даже не извинился, а ведь если у меня что не так выходит, не дай Мати Луна толкнуть его, хоть и в той же игре, не дай леший слово не так в запале сказать — изъест своими глазищами! Юнхо вздохнул и тяжело привалился спиной к забору. Они сидели у его дома, на невысокой, крашенной белым лавочке. И Сонхва тревожно заглянул другу в лицо. На нём — обычно таком светлом и мирном — бродили тени. Губы кривились, а щёки были бледны. — Юнхо, — позвал Сонхва и положил руку ему на плечо — Забей, слышишь? Просто — забей. Всё это ерунда. Наши дела не твои трудности. У нас с ним... — Он рвано выдохнул. — У нас просто ничего не получится никогда. — Вы станете самой крепкой и прекрасной парой нашей стаи, — тихо ответил Юнхо, не задумываясь. — Вот как только повзрослеете — так и станете. Помяни моё слово.
