Вожак (18+)

Сонхва прикрыл глаза и снова запустил пальцы в густые шелковистые локоны Хонджуна, которые тот всё собирался подстричь покороче, но никак руки у него не доходили — за всеми-то делами стаи. А Сонхва даже нравилось: таким, с чуть вьющимися кудрями, Хонджун выглядел более юным и трепетным. Ну, по крайней мере, пока в его глазах не зажигался знакомый всем сердитый огонёк, а губы не надувались упрямо. Впрочем, такие вот — надутые — губы Хонджуна Сонхва тоже неизменно привлекали. Как и всё-всё в этом омеге. И так было всегда. И тогда, на лавке, Юнхо был прав так, как никогда, наверно, ни в чём не был прав. Сонхва прижал тугое, упругое тело мужа к себе плотнее и тихо зарычал от охвативших его невнятных, смутных и каких-то отчаянно сладких чувств. Он редко позволял себе такие вещи вне их страстных ночей, а на людях так и вообще никогда, потому что Хонджун, хотя и был уже замужем за ним несколько месяцев, всё ещё никак не мог поверить, что Сонхва смог этого добиться, несмотря на такие страшные обстоятельства, и до сих пор ужасно стеснялся любого проявления нежности мужа к себе. Ничего не боялся смелый и отчаянный временами омега — а вот перед хищным страстным взглядом, который иногда не мог сдержать Сонхва, замирал и тут же тревожно оглядывался, смущённо отталкивал тянущиеся к нему руки и пытался вырваться из всё более настойчивых объятий. — Мы мужья, — шептал ему Сонхва, зажимая в сарае, — все... все любятся свободно, посмотри... — Ты вожак, — заполошно дыша, вышёптывая Хонджун, сопротивляясь, — ты не все, тебе... нельзя... и так каждый раз мы... попадаемся... кобель... несчастный... — Наплева-а-ать, — бархатно рычал Сонхва и тискал, целовал, нежил, перебарывая, преодолевая, побеждая и чувствуя себя при этом самым счастливым, так как брал омегу гордого, сильного, смелого — самого лучшего, такого, победой над которым можно было гордиться. А как было не проникнуться такими чувствами, если каждый раз, оказываясь рядом, Хонджун доказывал, что достоин самого лучшего, что его помощь Сонхва — бесценный дар Мати Луны, что его характер — такой непокорный, такой дерзкий — это именно то, что надо Сонхва, чтобы в том числе быть уважаемым в стае. Ведь сколько раз, глядя на ловко справляющегося с ранеными или ругающегося с ленивыми строителями на постройке какого-то дома Хонджуна, то один, то другой альфа из стаи, а чаще — чужие, пришлые, незнакомые с ним альфы говорили ему, кивая на рыжего омегу: — Твой огонёк? Ого... Да ты, брат, силён. С таким-то, небось, и не сладишь быстро, а? Сонхва лишь ухмылялся в ответ и играл бровями, осознавая, что — да, он покорил эту вершину, выше которой и не взобраться. Хонджун — его. Во всех смыслах этого слова. Наплевать на всё, что было, и на всё — увы — на всё, что будет. Он снова порывисто вздохнул и осторожно повёл ладонью по плечу омеги, а потом, склонившись, поцеловал лохматую макушку. Джуни... Любимый... Только ты, и никого больше не надо!..

***

Они ругались отчаянно всю юность, они терпеть друг друга не могли, и это была не показуха, Сонхва на самом деле бесился порой от одного взгляда Хонджуна — насмешливого, вызывающего — а тот в свою очередь ни одного колкого слова не спускал альфе, ни одного откровенного взгляда. А их было достаточно, таких взглядов, потому что Сонхва очень рано расчуял великолепный аромат печёного хлеба, принадлежавший Хонджуну. В нём хотелось утонуть — и в запахе, и в Хонджуне — пропасть, затеряться и дышать им, дышать, дышать... Да и гибкий стан упрямого волчонка, его от вечной беготни покрытые тёплым румянцем щёки, его пухлые губки и особенно — всё те же чуть наивные, широко раскрытые навстречу всему миру — кроме Сонхва! — глаза — всё это пленяло альфу, невольно заставляло томиться сначала смутными, а потом и вполне себе ясными желаниями. И среди них было одно, самое заветное — покорить. Именно покорить, а не нагнуть силой, не поиметь торопливо, воспользовавшись весёлыми пьяными зимовками или веснянками, когда юные волки собирались и играли то в салки, то в кострище, то в затёмки (опасная игра, но альфы её обожали) и обязательно кто-то воровал у родителей бражку, а то и настойный сладок, и пили, красуясь друг перед другом. Омежки становились весёлыми и открытыми, и альфы пользовались этим. Трахать силой, без договору, не трахали, конечно, хотя иногда было, говорили, и такое, только кто же признается, но мяли, завалив где-нибудь поглубже в чаще. Перекинувшись в волков и нагнав, охаживали языком сладкие местечки, целовались до одури людьми, раскрашивая шеи и плечи алыми пятнами — всякое было. И пару раз Сонхва пользовался тем, что на Хонджуна бражка оказывала сильное действие. Он ловил и утягивал непокорного рыжего омежку в удобные кусты, где валил на землю и вылизывал шею ему, вяло сопротивляющемуся и по-дурацки хихикающему. А однажды уже и штаны с омеги спустил, заласкав и заставив потечь, и даже приладился к текущей заднице — тогда Хонджун отчего-то напился сильнее и был почти в бессознательном состоянии. Но не смог. Просто заглянул в лицо омеги, увидел наивно блеснувшие под неплотно закрытыми веками белки глаз и понял, что это — дорога в черноту. И, как ни бесился спятивший от браги волк внутри, взывая к древним желаниям и таким правильным решениям, Сонхва отступил. Стыдясь самого себя, лишний раз не заглядывая, натянул мягкие хлопковые штаны на Хонджуна, оправил и завязал на нём рубаху, вытерев дрожащими пальцами пот на шее и висках: весна была жаркой, ночи — тёплыми... А потом аккуратно уложил на траву, подложив под его голову свою рубаху. И всю ночь сидел и сторожил его сон — тревожный, со всхлипами и отчего-то — слезами. Он слышал, как веселились его товарищи, как покрикивали и визгливо смеялись, а то и постанывали омежки, которых трепали разошедшиеся альфы, а сам и пальцем не смел прикоснуться к юноше, что лежал перед ним. Такой открытый, такой доступный — и такой неприкосновенный, словно был под семью замками. А наутре Сонхва получил свою награду. Хонджун вдруг завозился, привстал, мотая лохматой головой, зевнул, как котёнок, и, открыв глаза, уставился на пристально на него глядящего Сонхва. А потом... Губы омеги внезапно расплылись в широкую светлую улыбку, и он потянулся рукой к альфе. Тот растерялся, но пальцы омеги схватил и сжал в своей ладони. И вдруг на глазах Хонджуна блеснули накатившиеся непонятно откуда слёзы. — Хва-я... — Только он называл Сонхва так. — Хва-я... Прости меня, ладно? — Джун, — задушенно шепнул Сонхва, продолжая растерянно сжимать тонкие длинные пальцы омеги. — Что? — Прости, я такой плохой истинный... Я просто... ужасный... Не знаю... не понимаю, за что тебя так... Глаза у Хонджуна снова закрылись, но слёзы продолжили течь по его лицу, и он всё бормотал, заставляя обмершее было сердце Сонхва болезненно прыгать сумасшедшим кузнечиком: — Ты такой хороший, ты самый лучший, ты самый красивый и сильный, но я... я не смогу быть... не смогу никогда... понимаешь? Прости меня, прости, я ведь и не виноват вроде, а что поделаешь? Прости меня, Хва, любимый... прости... меня... Сонхва едва смог продохнуть. Любимый?.. Истинный?? Почему?? Почему этот омега так его называет? Неужели правда? Истинный?! Он едва удержал себя, чтобы не кинуться на Хонджуна, не растормошить, чтобы объяснился, чтобы сказал, что всё это значит! Но замер, глядя на лицо юноши, влажное от слёз. — Плохой истинный? — прошептал Сонхва и повёл пальцами по щекам омеги, стирая влагу. — Почему плохой, Джуни? Но Хонджун не отвечал — спал. А когда проснулся, разбуженный весёлыми голосами пришедших в лес по грибы детей, лишь кинул мрачный взгляд на Сонхва и в ответ на его насмешливую улыбку и слова о том, как сладко спать под охраной будущего вожака стаи, буркнул неприветливо, что никого не просил себя сюда тащить, а потом и охранять, ничего бы не случилось... Сонхва лишь язвительно усмехнулся и молча поднялся, отряхивая штаны и искоса наблюдая за тем, как торопливо поправлял Хонджун рубаху, как приглаживал рыжие вихры и как в ответ косился на него — тревожно, словно спросить о чём-то хотел. — Хонджун! — Сонхва не выдержал первым. — Почему ты думаешь, что мы с тобой истинные? Хонджун замер с широко раскрытыми глазами, а потом, туго сглотнув, показно хохотнул. — Это ещё что за хрень? — прошелестел он. — С чего ты это... Что за бред? Сонхва тут же бесшумно скользнул к нему и обнял со спины, бесцеремонно запуская нос к его шее и показательно вдыхая. Хонджун тут же вцепился ему в руки и глухо и придушенно крикнул: — Пусти! Нет! Нет! Отпусти, хамло! Но Сонхва держал крепко и дышал с наслаждением, откровенно, считая, что за своё хорошее поведение ночью вполне заслужил это. — Чш-ш, не рвись, всё равно не отпущу, — пророкотал он, продолжая скользить носом по шее Хонджуна и с наслаждением ощущая, как покрываются мурашками плечи этого непокорного под тонкой рубашкой, как дыбом у него на затылке встают волоски от этой нехитрой ласки. — Ты ведь мой истинный, да, Джуни? Ну же, признайся, давно знаешь? — Это всё неправда, неправда! — И внезапно в голосе Хонджуна Сонхва услышал слёзы. Это было так странно и непохоже на обычное поведение смелого и дерзкого омеги, что сердце у Сонхва чуть не выпрыгнуло из груди от растерянности, но рук своих он не разжал. А Хонджун всё вырывался, пытаясь ударить его пяткой в голень, толкнуть побольнее локтем в бок. — Пусти, пусти! Не смей! Не истинные, не истинные! — Он завздыхал с жалобными всхлипываниями, словно собирался разреветься, но держался. А потом в его голосе появился страх: — Пусти, леший, пусти же! Сам пожалеешь! Ты пожалеешь, Пак Сонхва! Пожалеешь! — Почему пожалею? — негромко спросил Сонхва и нетерпеливо сжал омегу крепче, от чего Хонджун прогнулся и мучительно промычал. — Ну же, омега! Что ты ещё от меня скрываешь? — Отпусти — и скажу, — прохрипел Хонджун. — Мне больно, леший! Пусти, Сонхва! Обещаю! И Сонхва отпустил. Хонджун тут же отскочил от него на три шага, и альфа было уже подумал, что он убежит, нарушив слово, но омега замер, а потом, опустив голову, обхватил себя руками и уставился на него с яростью. — Придурок! — прошипел он. — Ты такой придурок! Ненавижу тебя! — Хорошо, — кивнул Сонхва, — а теперь — что ты там от меня скрываешь, а, истинный? Глаза Хонджуна вдруг снова наполнились слезами, губы задрожали, и Сонхва растерянно заморгал: да что происходит сегодня? Что за день такой?! — Хочешь знать? — Непослушные губы прыгали, но Хонджун, кажется, пытался язвительно улыбаться. — Но я предупреждаю: тебе не понравится то, что ты услышишь, ясно тебе? — Что ты от меня скрываешь? — холодно приподнял бровь Сонхва. — Говори, омега. — Мы истинные, — размеренным, чуть отстранённым тоном ответил Хонджун. — Понял я давно, ещё в детстве, кажется. Ты уже тогда был... В общем, мне было это ясно. Как — не могу сказать. А потом запах этот твой... А потом и всё остальное. — Что — остальное? — спросил Сонхва, хмурясь. — И почему я этого не чую? — Не знаю, — независимо дёрнул плечом Хонджун. — Сначала мне вообще казалось, что ты нарочно делаешь вид, что не понимаешь, не видишь, не чуешь, а потом понял: нет, ты на самом деле нихрена не ощущаешь. И знаешь — это было к лучшему. И лучше бы так и было дальше! Хонджун умолк, но Сонхва лишь выразительно на него смотрел и тоже молчал, так что омега, опустив глаза и нерешительно покусывая губы, снова заговорил: — Мы не должны были быть истинными. Мы должны остаться врагами, как и сейчас. Ты должен встретить другого омегу, который будет тебе... подходить. — А ты не подходишь? — приподнял бровь Сонхва. — Это почему же? И — он никогда не забудет этот взгляд! — Хонджун посмотрел на него прямо, моргнул пару раз и замер с глазами, полными боли и горя. — Потому что я бесплоден, Сонхва, — негромко, но чётко выговорил он. — У меня никогда не будет детей. Это не лечится, это проклятие Мати Луны. Так что никогда я не стану омегой вожака стаи. А ты ведь будешь вожаком, Сонхва. Ты будешь просто прекрасным вожаком, альфа! Поэтому забудь обо всём, что было этой ночью и чего не было. Не лезь больше ко мне. Не подходи, не смотри в мою сторону. Прощай. И, развернувшись, он пошёл быстро, не сгибая спины, легко перепрыгивая кочки и оставив альфу стоять с раскрытым ртом и дико выбивающим грудь сердцем, одного в лесной тиши. Одного. Одного? — Даже не думай, что уйдёшь! — крикнул изо всех сил Сонхва ему вслед и увидел, как замерла на месте белая рубаха Хонджуна. — Ты мой! И я всё равно заберу тебя себе! Кто это кричал — сам ли он или взвывший от открывшегося ему одинокого будущего его волк — он не понимал. Но в тот момент, наверно, он и понял, что Хонджун — его истинный. Потому что расставанье с ним было подобно огромной чёрной дыре, в которую он должен был провалиться, если бы она выбила ему сердце. Но он не позволит — так он решил и крикнул ещё громче: — Ты — мой омега, Ким Хонджун! И рано или поздно я сделаю тебя своим мужем! — Ненавижу! — услышал он яростный крик в ответ. — Ненавижу! — отозвалось эхом в душе, но там, внутри, это отозвалось горячей волной. "Главное, что не равнодушен, — подумал он, решительно шагая вслед за всё дальше убегающим от него омегой, — а там — пусть его думает, что хочет. Всё равно мой. Дети? Кто сказал, что вожаком должен быть сын вожака? Ерунда. Истинный — вот моя цель. Ким Хонджун, берегись, я иду за тобой". И — ни тени сомнения в душе. Ни капли горечи. Ни крупицы неуверенности.