Вожак (18+)

Хонджун постанывал немного растерянно; ещё не проснувшийся, он сонно тёр глаза и лоб ладонью, а пальцами другой руки неуверенно сминал плечо Сонхва, который с упоением, мокро и жарко лизал ему. Хонджун лежал на животе, исподники с него Сонхва стянул, а спальную сорочку смял на пояснице. Он согнул ногу мужу в колене, приподнял её к его груди и теперь, урча и вкусно сглатывая, усердно охаживал языком уже текущий и податливый омежий вход. Одеяло, под которым альфа начал свои приставания, Хонджун с него стянул, рыча недовольно и пытаясь спросонья нащупать его голову, чтобы оттолкнуть, но Сонхва лишь усилил напор, стал посасывать нежную кожу, зная, что от этого его Джуни сходит с ума. И теперь ладонь Хонджуна лишь слабо оглаживала его волосы, а иногда и откровенно прижимала его лицо к тёплой и сладкой, обожаемой заднице, которую Сонхва с наслаждением готовил для себя. Когда стоны Хонджуна стали более осознанными и в них появились слова: — О, б-боги… Хва-аа… скоти-ина-а… разбуди-и-л… — Сонхва, ухмыляясь, налёг ему на спину и повернул его голову вбок, любовно оглядывая румяное и чуть припухлое ото сна лицо любимого. Наглядевшись, он стал целовать Джуну губы, мокрые и горячие, упругие и невозможно вкусные. Сейчас эти губки были чуть выпячены от обиды, и это распаляло Сонхва до звёзд! Хонджун на поцелуй ответил сразу, опёрся на руки и приподнялся, заставляя привстать и Сонхва, а потом хотел было выскользнуть из-под альфы, но — неловкий и слабый — снова оказался распяленным под ним. Удручённо завздыхав, Хонджун покорно приподнял задницу, когда довольно порыкивающий Сонхва стал пристраиваться, и звучно, долго выдохнул, когда член альфы глубоко и мощно вошёл в него. Сонхва зарычал громче, но вдруг Хонджун шикнул на него и тихо выстонал: — Тише ты… дети… А-аах!.. — И его собственный голос сорвался ввысь, потому что Сонхва наказал его за своевольничание, войдя резко и до упора. — Сука… Что ж ты… А! а-ам-м… Сонхва закрыл ему рот ладонью и, упираясь лбом ему в загривок, стал его долбить. Заходясь в судороге от ощущения обожаемого тела под собой, от жаркого и мокрого омежьего нутра, Сонхва драл своего омегу быстро и размеренно, зная, что именно так Хонджун достигает пика быстрее всего. И самому ему нравилось так же, всё тело его дрожало от восторженного возбуждения, и он сдерживался, чтобы не стиснуть омегу слишком сильно. — Джуни… Джуни… — забываясь, вышёптывая он, останавливая себя от желания впиться зубами во влажную сладкую кожу. — Мой Джуни… Обо… жаю! Люблю… Люблю… хорошо… хорошо… Хорошо! — Не выдержав, он громко прорычал это, и тут же вдавил дёрнувшегося мужа в постель, заходя на последний круг их сладкой битвы. — Мой!.. — яростным шёпотом, унимая в груди поднимающийся рёв, пророкотал он. — Мой!.. — И вжался в Хонджуна, войдя в него до упора снова, обхватил под горлом и через грудь и всё же впился зубами в шею, ставя новую метку. Он и сам от себя этого не ожидал, но волк внезапно и жёстко потребовал — и он не сдержался. Хонджун сдавленно вскрикнул и замер в его руках. Лишь колотилось под руками Сонхва его горячее сердечко, подёргивалось от напряжение вытянутое в струну тело и, обволакивая, обжимало член Сонхва крепче омежье нутро. Пот заливал Сонхва глаза, на губах у него была самая вкусная на свете кровь, но сердце, застигнутое врасплох этим телесным позывом, подрагивало от страха: что скажет ему сейчас его строптивый муж? Все метки до этого они более-менее обговаривали, а эту… Словно очнувшись, Сонхва стал торопливо зализывать укус, всё ещё не решаясь разжать руки и выйти из ослабшего тела Хонджуна. Он закрыл глаза, молясь, чтобы омега обиделся не очень сильно и не полез драться, и стал лизать его шею с силой, чуть прихватывая губами — лаская, а не только леча. Он точно знал, что шея у Хонджуна — место слабое, добраться до него через шею легче всего. Что ему оставалось? Да и метка требовала ухода, и волк внутри метался в восторге, требуя снова взять, смять и вылизать омегу полностью. Вот он и обихаживал этот знак своей власти на обожаемом теле — умоляя простить, умоляя услышать без слов. И то, о чём молил он Мати Луну, было дано ему. Хонджун задышал медленнее и смиренно лёг под него — разморенный его лаской, а потом прямо в душу Сонхва проник его долгий, обречённый, полный удовольствия стон. — Мм-м-м… Хва-а-а… Ещё… ещё… полижи… ещё… «Я всё для тебя! — запрыгало сердце в сладком упоении, пока Сонхва усердно и неторопливо, обнимая уже нежно, гладя бёдра и бока, вылизывал мужу шею, плечи, спину. — Я для тебя — всё! Только не злись, только не убегай, только рядом будь! Со мной рядом! Потому что я твой, твой! я только твой!.. вот так… вот так… какой же ты сладкий, мой омежка!.. так бы и съел тебя… всего… всего… и здесь, и здесь, и… здесь… Ты мой, мой, мой!» — Да твой, твой, — услышал он недовольное ворчание, и Хонджун сильным движением скинул его ослабевшее тело с себя. — Пусти, скотина… Оо-ах-а-а… — зевнул он и сел на постели, потянулся, хрустнув чем-то в спине, и охнул, а потом недовольно повернул голову к затаившемуся у стены Сонхва. — Ну? Чего разбудил? Только не говори, что потрахаться среди ночи приспичило! Давай, давай, я же вижу: что-то случилось. — Случилось, — тихо отозвался Сонхва и потянул к ему руки. — Иди? Иди ко мне, мой омега? На лице Хонджуна отразилась тревога, он быстро обежал взглядом лицо мужа, а потом осторожно погладил его бедро и улёгся в его руки. — Ну, говори. Я проснулся, Сонхва. Докажи, что не напрасно меня разбудил, — останешься в живых.

***

— И что же ты? — угрюмо спросил Хонджун. Губы у него подёргивались в презрительную горькую усмешку, и у Сонхва сердце сжималось каждый раз от этого их дрожания. — Они пришли к тем, кого предали, Джуни. Они нашли нас и осмелились зайти на нашу территорию. Сам понимаешь — они в отчаянии. — Он тяжело вздохнул и коснулся плеча сидящего перед ним на постели мужа, смотревшего на него мрачным взглядом. Сонхва понимал, что делает ему больно, напоминая о людях, из-за которых стая лишилась так многого. В том, что Хонджун знает, он давно не сомневался: омега был слишком умным, чтобы не понять всей тяжёлой правды. И сейчас, хотя ни слова не было об этом сказано, они понимали друг друга: речь шла не о том, чтобы кого-то простить, это было невозможно. Речь шла о том, чтобы не убить тех, кто сам пришёл бередить старые раны, будто мало им было того зла, которое они причинили волкам. Волкам, которые были с ними всегда честны! Волкам, которые были их друзьями — по крайней мере, таковыми они себя считали! Волкам, которые годами ходили к ним в гости и звали на свои праздники, которые роднились с ними браками (нечасто, но было такое!) — волкам, с которым они первыми захотели объединиться в племя! Шакалы! Предатели! Сонхва не стал убивать их, не стал натравливать на них остатки своей стаи, чтобы не разрушить её окончательно этой резнёй, волки просто ушли — ушли, чтобы раствориться в лесах и уберечь себя от мести! Но эти люди пришли к ним снова! Не задумываясь, предали они волков, но сейчас, видно, уж очень их припекло, и они явились незваными и нежеланными гостями! Все эти мысли читал Сонхва на лице своего мужа — все эти мысли (он знал) прочтёт он на лицах своих товарищей. Они смогли принять омег из племени самых страшных своих врагов, но людей, так подло с ними поступивших, — хватит ли сил и духа у них принять? — И что же? — повторил Хонджун и поднял на Сонхва тёмный, полный чёрного тумана взгляд. — Я выслушаю их, — твёрдо отозвался тот. — Прежде чем погнать их, я выслушаю. Чтобы потом ни о чём не сожалеть. В тишине, которая повисла между ними после этих слов, слышны были лишь унылые завывания метели — последней, по всем приметам, в этом страшном году. Впереди была весна — и годовщина того, что с ними случилось в прежней Волчьей слободе. Более неудачного времени, чтобы прийти, люди не могли выбрать. Но они всегда были слепы и глухи в чувствам других, когда дело касалось их собственных нужд. — Я пойду с тобой, — едва слышно сказал Хонджун. Сонхва было открыл рот, чтобы возразить, но омега нетерпеливо мотнул головой. — Я хочу! Знаю, что не обязан и будет неприятно. Но я хочу. Не отказывай мне. Губы Сонхва дрогнули в печальную улыбку, он притянул к себе своего упрямого и своевольного омегу и умиротворённо вдохнул аромат дома — его аромат. «Когда это я тебе отказывал? — подумал он. — И смогу ли отказать? Джуни, Джуни… Знаешь ли ты сам, как много значишь для меня?..» — Хва… — Голос Хонджуна был неожиданно робок, он вдруг осторожно вывернулся из рук мужа и снова сел перед ним, глядя ему в лицо тревожно, с каким-то затаённым страхом. — Хва, мне бы… Нам бы с тобой… Хва, я хотел узнать, что ты думаешь делать с… — И взгляд омеги нырнул в сторону — туда, где за дверью в их спальню была ещё одна дверь, в небольшую комнатку, которая вот уже какое-то время принимала гостей… — А что делать? — Сонхва снова печально улыбнулся. — Зачем спрашиваешь, если всё решил? Лицо Хонджуна вытянулось, он отчаянно заморгал, рот его приоткрылся в удивлении, и Сонхва, не выдержав, с облегчением засмеялся. Такой милый, такой забавный… Этот омега создан для его радости, этот омега создан, чтобы дарить ему ощущение жизни. — Значит… Значит, мы их оставим себе? — Хонджун произнёс это как нечто тайное, почти испуганно, едва дыша. — Мы разделим с ними кров и пищу, Джуни, — тихо сказал Сонхва. — Иди ко мне, мой неугомонный. Хонджун, всё ещё неверяще косясь на него, прилёг ему в руки. Сонхва прикрыл глаза и стал покачивать его в своих руках. — Я знаю, что тебя мучает, омега. Ты всё ещё не веришь, что можешь справиться со всем на свете. Ты думаешь: раз Мати Луна не дала мне своего плодородного нутра, то, может, не зря? — Он почувствовал, как вздрогнул и сжался муж в его руках. Обняв его крепче, он заговорил снова: — Но это не так, Джуни. Я скажу страшное, я скажу… крамольное, но ты выслушаешь до конца, проявишь ко мне всё терпение, на которое способен, да? Послушай, может, именно поэтому то отцовство и не было тебе дано?.. Ты стал папой для целой стаи измученных, оскорблённых, озлобленных на весь мир волков. Ты стал папой для толпы униженных, истерзанных, перепуганных насмерть омег. Ты подарил столько жизней, помогая родиться их детям, что ни один отец, ни один папа здесь не сравнится с тобой. Это тебе не утешение? Он умолк, прислушиваясь, и с болью в сердце понял, что Хонджун плачет, содрогаясь всем телом и желая скрыть свои рыдания. — Джуни! — Сонхва развернул его в своих руках, усадил на свои колени и мягко направил лицом в свою шею. Закрыл глаза и окутал своим ароматом, сильным, упрямым и надёжным. — Джуни… — По его шее, по плечу и груди потекли капли горьких, как сама жизнь, слёз его любимого. — Мой Джуни… Когда я Обретал тебя под Древом Духа — помнишь? — я сказал, что ты станешь счастливым рядом со мной. Я вижу, как ты смотришь на них. Как мягко отчитываешь Бэка, он задира и похож на тебя самого. Ты так весело смеёшься вместе с Каем и вовсе не надоедают тебе его непоседливость и вопросы. Ты так нежен и мягок с несчастным Чанёлем… Кстати, ты видел? Он вчера улыбался, впервые улыбался, когда слушал, как ты поёшь песенку для Сухо, пока моешь малыша в тазу. — Хонджун замер в его объятиях, а потом слабые руки омеги обвили плечи Сонхва. И улыбка облегчения легла на губы альфы. — Ты будешь самым лучшим папой, Джуни, лунный мой омега… Ты будешь рядом с ними строгим и добрым, ты научишь их всему самому лучшему, они вырастут такими же смелыми, умными и честными, как ты, любимый. — А ты… — едва слышно прошептал Хонджун. — Ты… Ты не думаешь, что это всё у нас… ну… сломает? Я уже не смогу так… всегда быть рядом с… с тобой и со всеми… — Ты, как и всегда, будешь рядом с теми, кто в тебе больше всего нуждается, милый, а я… Я буду всегда рядом… с тобой… Неожиданно Сонхва почувствовал, как тяжёлым, туманным одеялом его накрывает усталость. Хонджун нажал — и они легли на постель, всё так же крепко свитые своими объятиями в нечто единое и нерушимое. А потом Хонджун, кажется, склонился над Сонхва, тот попытался открыть глаза, чтобы увидеть его глаза, но отчего-то его собственные веки стали тяжёлыми, словно каменными, и он больше почувствовал, чем услышал тихий нежный шёпот: — Спи, мой вожак… Я рядом… Как бы там ни было, кому бы ни был я нужен — я всегда буду рядом с тобой. Я люблю тебя, Пак Сонхва… Я безумно тебя люблю… И поцелуй… Мягкий, тёплый, пахнущий хлебом и домом — на губах. Кажется, он на самом деле был счастливчиком — вожак Пак Сонхва?..

***

Он снова был на пригорке, там, где однажды уже стоял вот так же, подставляясь ветру и глядя на горящую внизу морву. Ненавистное племя, вырезаемое, выжигаемое волками, металось где-то внизу, а Сонхва, высунув язык, ощущал вкус крови и огня в самом воздухе, напоенном этим страшным ароматом. Его длинная чёрная шерсть развевалась под ветром, и ему казалось, что на неё исками и каплями крови оседает смерть, которую они принесли проклятому племени. Он гордо повёл мордой по ветру, и неожиданно тревожно забилось его сердце. Что это?.. Кровь… эта кровь, которой пахло, имела странный привкус. К ней примешивался тяжёлый, звериный дух — волчий дух. Он быстро стал оглядываться и только сейчас осознал, что на этом холме он один! Тогда, там, у становища морвы, рядом с ним постоянно кто-то был — то Хонджун, то Юнхо, то Чонхо, он чувствовал их присутствие по волчьей связи и видел хищные всполохи волчьих шкур среди серых и чёрных шатров, внизу, у леса, вдоль дороги, по которой тогда шли сгорбленные фигурки юных омег. Но сейчас ничего этого не было — он стоял один и, сколько ни всматривался вдаль, не видел там ни одного волка! Он попробовал найти кого-нибудь по волчьей связи — и тут же взвыл от боли: голову словно пронзило сотней стрел, он зашатался и рухнул вниз, покатился по склону пригорка, цепляясь за острые камни, и распластался на земле, в огромной чёрной луже. Тут же попытался он вскочить на ноги, встряхнуться, но вдруг жижа, в которую он попал, стала тягучей, она зашевелилась, словно живая, и потянула к нему чёрные щупальца. Он взвыл, отчаянно выдираясь из этих липких грязных щупалец, но их было слишком много, они обхватили ему лапы, дёргая в разные стороны, он напрягся изо всех сил, грозно завыл, зарычал — но они были сильнее, они давили, они словно обжигали его. Боль текла по его телу — и ему казалось, что и внутри него тоже почему-то оказалась эта чёрная жирная жижа. Она уже стекала у него по морде, заливая ему глаза тьмой, он из жил рвался, чтобы устоять на ногах, но не выдержал — рухнул в эту грязь и тут же снова выгнулся и завыл от боли. Словно сотни игл впивались в него с каждым прикосновением чёрных щупалец к его телу… уже не волчьему — человечьему, обнажённому и беззащитному телу! В ярости завертелся он, пытаясь ухватиться за края ямы — и вдруг вскрикнул от дикого ужаса: на краю ямы лежал Хонджун... Он был обнажённый и тело его, и лицо были белыми, словно снег. Глаза его, всегда такие живые, горящие смелостью и любопытством, сейчас были застывшими и словно покрытыми полупрозрачной плёнкой, и равнодушное серое небо навсегда застыло в них — таких невыносимо неподвижных. — Джун! — взревел Сонхва. — Джун! Он попытался дотянуться до мужа, коснулся его пальцев мучительно вытянутой рукой — и отдёрнул её: пальцы Хонджуна были ледяными. Таким никогда не бывает живое тело. Этот лёд дарит только Смерть. — Нет... — захрипел Сонхва. — Нет! Нет! Нет! Джун! — Ты погубишь нас, вожак, — услышал он сквозь собственное тяжелое дыхание и бешеную кровь, что стучала у него в висках. — Ты погубишь нас. В последнем исступлённом желании хотя бы что-то понять, он всем телом, сквозь хруст собственные выламываемых их суставов костей, повернулся — и засипел от ужаса: на другом краю ямы, держась за руки, стояли Чонхо и Есан. И они были такими же белыми, как Хонджун. И глаза их были столь же безжизненны, в них застыло серое небо, хотя они на него не смотрели. Они видели пустоту — и она красила их мёртвый взгляд своим истинным цветом. Потом губы Есана шевельнулись, словно кто-то нарочно потрогал их, и умирающий Сонхва услышал последнее: — Мы сгинем, если ты… это… сделаешь… — Что? — смог выхрипеть вожак. Но чёрная жижа уже заливала ему глаза и уши, она проникла в его рот, наполняя его омерзительной горечью. «Что?! — мысленно крикнул он, пытаясь достучаться до Чонхо. — Что? Сделаю — что?!» Горло и грудь его наполнила расплавленная, огненная горечь — и он захлебнулся ею, пошёл ко дну, судорожно пытаясь уловить остатком сознания: «Что?! Сделаю — что?!» Этот крик словно лопнул у него в голове, разлетевшись на тысячи осколочных «Что?!» — и сквозь мучительную боль он осознал, что умирает, что тонет, что… Что? Что? Что?!