Вожак (18+)

Хонджун любил улыбку Сонхва. Любую улыбку. Даже насмешливую — она рождала в его груди горячий отклик, похожий на какую-то странную сладкую злость: вроде и ударить хочется, но так приятно, что она к тебе обращена. Наверно, потому, что, когда Сонхва улыбался Хонджуну, красиво и хищно зажигались его глаза и под самой грубой ухмылкой Хонджун угадывал его желание. Сначала — желание задеть и чтобы он, Ким Хонджун, по-омежьи «приласкал» его по башке кулаком, потом — чтобы разозлился и выпустил сладкий аромат, которым Сонхва всегда наслаждался, всегда — и не мог этого скрыть ни под какой злой усмешкой. Чуть позже — чтобы тронул, задел, чтобы коснулся — и тогда Сонхва сможет схватить в ответ, притиснуть к себе — грубо и вроде как по-альфьи жёстко… но на мгновение всё же сможет быть так близко, как только возможно. А потом в этой улыбке начало скользить откровенное желание целовать, тискать, валять по траве — и лапать, лапать, лапать, зарываясь носом в шею, кусать и… И всё остальное. И Хонджуну это, увы, нравилось. Он иногда ненавидел себя за это, убеждал себя в том, что омега без гордости никогда не заслужит уважение альфы! А то, что такие вот похотливые усмешки у приличного омеги должны были вызвать гнев и ярость, Хонджун точно знал! Он убеждал себя — и соглашался с собой, давал себе сотни обещаний отвечать на всё это жестокостью и злобой, но… забывал порой обо всём, видя миндалевидные тёмные глаза с поволокой, взгляд с жадным прищуром и выгнутые этой дивьей улыбкой проклятые губы. Кроме всех прочих печалей, Сонхва ведь был ещё и будущим вожаком их стаи, так что его уважение слишком многое значило для Хонджуна, чтобы он мог смириться со своими слабостями. Поэтому спуску он Сонхва не давал. Засматривался на его улыбку — и тут же молотил его в поединке так, что тот только ухал и отходил, потирая бока и злобно щерясь. Уже не улыбался, слава Мати Луне. На то и был расчёт. Узнав, что никогда не сможет понести, Хонджун лишился спокойного сна и уверенности в возможности хоть какого-то счастья для себя. Потому что уже тогда, с ужасом слушая приговор старика Га, который, держа его руку в своих тёплых ладонях, убеждал его, что это не конец жизни, что счастливы могут быть волки и без волчат, что главное — это найти того, кто будет рядом, несмотря ни на что — уже тогда осознал, что жизнь его будет не просто тяжёлой — мучительной. Старик Га не знал, что для Хонджуна был только один человек, которого он, вопреки всей своей вредности, видел рядом собой. И этот человек теперь был для него табу. Потому что жестокая Мати Луна сделала истинным бесплодного и бесполезного омеги альфу, который не просто мог — должен был дать потомство, чтобы продолжить свой благородный род и успокоить стаю. Увы, это потомство не мог дать ему Хонджун. И — видели звёзды — он всё сделал, чтобы Пак Сонхва на него не смотрел больше. Всё! Но леший альфа словно поклялся однажды делать всё наперекор намерениям своего истинного омеги. Чем больше пытался отстраниться от него Хонджун — тем настырнее лез к нему Сонхва. И однажды обманом выяснил, что Хонджун знает об их истинности. А потом — завалил его в кустах и искусал до крови, попробовал эту кровь — и расчуял истинность сам. Хонджун был в отчаянии. Он с ужасом думал о том, что обрёк своего истинного на страдания. Ведь Сонхва был его альфой уже хотя бы потому, что никого больше на этом месте Хонджун никогда себе не представлял, а если и просился пару раз замуж за Юнхо, то только потому, что точно знал: старый добрый друг Юнхо никогда не даст ему сделать эту страшную ошибку. Так что только Сонхва всегда был в мыслях и тайных, даже от самого себя, мечтах Хонджуна. И что же он, пустоцвет несчастный, наделал? Да, Сонхва не сможет взять его замуж, да, он покорится своей судьбе и возьмёт более достойного, но теперь его будет мучительно тянуть к истинному омеге — как самого Хонджуна тянуло к нему, к проклятому сыну вожака, которому Мати Луной было даровано право стать самому вожаком. О, как же это мучило Хонджуна, как рвало ему душу! Сколько слёз он выплакал, прибежав домой и уткнувшись в свою подушку! Снова и снова доказывал он днём Сонхва, что вместе им не быть — и снова и снова видел, что альфа, несмотря на все свои показные загулы, на все свои потуги заигрывать у него на глазах с другими омегами, тянется к нему. Непослушными руками, горячими взглядами, ароматом своим… божественным ароматом бражника, всегда горячего, пьянящего, от которого кружилась голова и путались в голове такие правильные и такие болезненные мысли. Сонхва травил его собой. Он утягивал его на дно своим взглядом, своим дыханием над плечом, своими касаниями — всем, чем был, он привлекал Хонджуна, и сопротивляться ему было просто невозможно. Жизнь всё расставила на свои места. Она отняла у них прошлое, превратив его в открытую и незатихающую от боли рану. И эта боль обнажила для всех их истинные лица, она смела одним взмахом с душ наносное, привычное и обыденное — и кинула им друг друга как единственную возможность выжить. И Хонджун всем сердцем принял рассказ Сынмина о проклятии вожака, который чувствует боль всех, а свою держит где-то внутри, и она жрёт его, убивает. Разве мог Хонджун, чувствуя всем сердцем, что Сынмин говорит правду, не пойти к своему любимому? Разве мог отказать ему в утешении — так необходимом на самом деле им обоим? Отдаваясь впервые на ложе своему истинному, Хонджун испытал так много боли и счастья, что долго отходил от этого. Ему некогда было переживать этот опыт всей душой, так как стая требовала его участия, его сил, его воли и злости, его верности себе и своему вожаку. Какое-то время вечерами он скрывался от ищущего его Сонхва, чтобы не оказаться вновь в его объятиях. И когда ночь окутывала истекающую кровью стаю и даровала измученным волкам покой, он прятался под одеялом в своей постели в крохотной комнатке, которую ему выделили во времянке — отдельную, из уважения к тому, что он делал для них всех, — и без сна порой до первых зорь искал в себе ответ на вопрос: что им делать дальше. Но долго так вот бегать от своей судьбы мало у кого получается. И Сонхва поймал его, не успевшего сбежать за спинами омег, бредущих во времянки, поймал и прижал к поленнице за своим уже отстроенным окончательно домом. Он зарылся холодным носом в тёплую шею Хонджуна, выдохнул, попытавшись что-то ему сказать, а потом медленно сполз к ногам омеги и обнял его бёдра. — Не убегай, — глухо пробормотал он. — Не могу без тебя. Умоляю, Джун… Прости меня за всё и… не убегай. Наверно, внутренне сдался ему Хонджун именно тогда. В ту ночь он мучительно выгибался под своим альфой, который брал его быстро и жёстко, стискивая в яростных объятиях и закрывая ему рот ладонью, чтобы он не кричал, потому что крик так и рвался из него — крик боли и наслаждения, страха и восторга, страсти и покорности. Сонхва овладел им несколько раз и в конце поставил первую отметину — не метку, но ощутимый укус, от которого по телу томно разливались ручейки сладости и силы — той самой силы, которая им обоим была так нужна тогда! Наутре же, проснувшись от странной дрожи тела, что было рядом, Хонджун долго смотрел в лицо спящего альфы и смог поймать его пробуждение — первый мутный взгляд и тёплую растерянную улыбку, когда Сонхва понял, кто склонился над ним. Но потом его глаза подёрнулись туманом тревоги и он, обняв Хонджуна и прижав его к себе, тихо сказал: — Мне снился странный сон, Джуни… Не знаю, как и сказать. — Что? — встрепенулся Хонджун: слова о том, что вожак получает возможность пребывать в связи с самой Мати Луной во снах своих, он тоже не упустил из рассказа Сынмина. — Что снилось? — Мне снились незнакомые места… И шатры перелётчиков. Хонджун содрогнулся от мгновенно пронзившей его ненависти и сжался в руках Сонхва. — Да, но, понимаешь, — запинаясь, продолжил тот, — я не видел там воинов. Там были… омеги. — Хонджун снова удивлённо приподнял голову, но Сонхва притянул его к себе на грудь. — Погоди, полежи так… Ещё там было… Я не видел, кто это, я не совсем понял, откуда был этот голос, но он умолял не трогать омег. Он говорил, что они невинны перед моей стаей, что они принесут ей утешение. Хонджун сузил глаза и недоверчиво фыркнул. — Утешение? Дивьи перелётчики — утешение нашей стае? — Понимаешь… — Голос Сонхва был странно неуверенным, в нём сквозили отголоски какого-то мутного испуга, сомнения, даже, возможно, смятения. — Я не знаю откуда, но точно знаю, что должен послушаться этого голоса. Омеги там, в том, вонючем племени… Я должен пощадить их. И не отдавать на растерзание нашим волкам в их боевой поре. — Как это? — тихо спросил Хонджун. — Как ты это сделаешь? Ты же знаешь, найдём поганых — порвём всех, не глядя, кто — омега, альфа, молодой ли, старый… — Должны глядеть, Джуни, — прошептал Сонхва, скользя рукой по его волосам. — Должны. Эти омеги — наше спасение. Эти омеги оберегаемы Мати Луной. Там, во сне, она светила на их фигуры, лёгкие, словно тени. Я не видел их лиц, но они были такими тонкими, такими хрупкими… Они рассыпались, когда лунный луч касался их, таяли. Они странно двигались в шатрах — словно куклы, которых треплют дикие звери. Они плакали… Они так плакали, Джуни… — Объятия Сонхва стали теснее, он весь содрогнулся, прижимая к себе замершего Хонджуна. — Мне страшно стало там. Этот голос — он был не из Подлунного, это точно! Он обжигал мне морду и язвил глаза, но я не мог оторвать взгляда. Мы должны оставить этих омег в живых. — И что же, ты возьмёшь их в стаю? Зачем? Зачем они нам? — Хонджун горько усмехнулся. — Если Мати Луна так жестока к нам, что не велит нам их уничтожить, чтоб хотя бы так напоить сердца наших волков кровавой сытой исполненного долга и мести, — что ты сделаешь с ними? — Надо подумать об этом, Джуни. — Сонхва поцеловал его в лоб и нежно — в губы. — Мы подумаем, когда найдём проклятых перелётчиков. Но теперь-то я знаю точно: мы найдём их! И сможем уничтожить навсегда! Так и вышло. Нашли. Уничтожили альф — и забрали с собой омег. Хонджун и не помнил уже, кому пришла в голову мысль отдать омег немужним, одиноким, озлобленным на весь мир волкам-альфам. В боевой поре они, конечно, порвали бы этих нелепых, грязных, воющих от страха мальчишек, но когда вернулись, обрели в себе людей… Это всё равно было полубезумной затеей — они оба знали это с самого начала и не раз убедились в этом позже. Может, кому-то и казалось, что принять их — этих перепуганных насмерть, истерзанных душевно и часто — искалеченных телесно омег — Хонджуну было легко. Нет. Это было не так. У него тоже в груди билось огромное сердце, искалеченное воспоминанием о мёртвом лице отца и дыме из подожжённого кочевьем дома, в котором задохнулся его обожаемый младший братишка. Всё, всё это было и в его жизни тоже! Но… Он просто знал, что Сонхва прав — откуда-то точно знал. Может, просто поверил самому слову своего истинного? Что же, возможно. Но уже когда Сонхва отдавал приказ не трогать омег, собрать их и увезти с собой, он знал, что будет следить, чтобы этот приказ был исполнен в точности, что будет противостоять любому, кто попытается его нарушить. Однако не надо обольщаться и думать, что, привезя юных перелётчиков в стаю, он принял их сразу и с распростёртыми объятиями. Как и для всех, для него они были очень долго теми, кто напоминал о боли, кто причинял боль одним своим видом, своим запахом и особенно — своим шипящим, противным его слуху языком, полным резких и чуждых звуков. Но Хонджун давил в себе раздражение и усердно твердил себе, что эти юные омеги прежде всего именно то, что нужно, чтобы возродить стаю. Их с Сонхва стаю. И что иного пути для них не было и нет, не зря же Мати Луна отдала их волкам! Стая не доверится больше людям, которые захотят равноправия! Те ненавистные предатели, которых оставили волки в прошлом племени, напрочь, как казалось, отбили у них желание и способность доверять людям. Мерзавцы из деревни, которые — как был уверен Хонджун — купили свой покой, выдав поганому кочевью волчью слободу, поселили в сердцах волков злобу на людей вообще. И брать себе в мужья омег из таких же, как они, волки бы не стали точно. Так что им нужны были вот эти запуганные мальчишки, которые самой жизнью будут обязаны им, своим альфам, тем, кто будет лечиться их послушанием и покорностью, питаться их страхами и робкой лаской, укреплять свои силы молодыми соками их тел и нежностью их израненных душ! Они отвлекут волков от кровожадных мыслей, от разврата во всех смыслах этого слова, телесного и душевного, они дадут им ощущение дома — и заставят их сделать свои наскоро сколоченные пристанища настоящими домами! Волкам и этим омегам нужно было пройти через испытания, чтобы осознать, что они — и те, и другие — всё ещё способны были жить, дышать, расти душой и — любить! Потому что без любви сохнет и стареет без времени любое сердце — и сердце волка точно не исключение. Отдав омег волкам и взяв на себя весь груз ответственности за это решение, они заплатили за это сполна. Тогда, в первое время после Выбора на Широкой поляне, оставаясь наедине, они не занимались любовью — они отчаянно ругались. Сонхва вставал на сторону волков во всех вспыхивающих ссорах их с омегами-перелётчиками, но Хонджун понимал, что делает он это только потому, что у него есть достойный противник, который берёт на себя огромный труд становиться на противоположную сторону. Этим противником Хонджун сам себя определил — и держал оборону крепко. И с каждым разом делать это ему было всё проще. Он начал присматриваться к омегам ещё до Выбора, когда они жили во Времянках, и уже там понял, насколько они измучены, изранены, истерзаны той жизнью, что была у них в проклятой морве. Он не понимал их разговоров, но чувствовал: эти люди отчаялись. Отдав свою судьбу волкам, они не до конца понимали, на что идут, — да и кто понимал? Шаман Кан Есан, за которым они пошли в отчаянии своём, тоже вряд ли всё до конца осознавал, хотя и был самым сильным из них и явно знал что-то недоступное их пониманию. Жалость… Сочувствие, сопереживание… Стремление помочь, желание простить… Хонджун не сразу ощутил всё это, но постепенно, помогая им, направляя их, он стал проникаться к ним ещё и настоящим уважением. Казавшиеся такими забитыми, запуганными, перелётчики иногда оказывались очень смелыми, даже дерзкими. Это заставляло волков, которые взяли их, изумляться и просыпаться для жизни и живого чувства. Так было с пухлощёким красавчиком-омегой Джисоном и Хван Хёнджином — волком, которого Хонджун и Сонхва уже почти начали считать потерянным для себя и стаи. Хонджун знал, что далеко не сразу у этих двоих всё наладилось, более того: и Сонхва, и Юнхо, который к ним захаживал и помогал во всём, думали, что если кто и сбежит от своего альфы, воспользовавшись обещанием вожака защитить тех, кого уж слишком будут обижать волки, — то это будет именно Джисон. Хонджун не желал в это верить. И лишь когда увидел, как тащит Хёнджин своего омегу на руках от реки — видимо, течного, бессознательного, с явными синяками на шее, — понял, что, возможно, они правы. Тогда он коротко и ёмко высказал Хёнджину всё своё разочарование, горько упрекнул его — альфа лишь скрипнул зубами и коротко огрызнулся: — Сами разберёмся. — Я вижу, как ты разбираешься, — кивнул Хонджун на омегу, вяло привалившегося к плечу Хёнджина. — Замордовал, говорят, совсем. Орёшь на него, бьёшь… И что сейчас? Опять будешь… — Сами разберёмся! — сквозь зубы процедил Хёнджин. — Вы мне его навязали — а теперь лезете с попрёками? Отвалите все от меня! Я всё исправлю… Исправлю! — И, развернувшись, как был — с горько поджатыми губами и полными отчаяния глазами — ходко потопал к своему дому. Хонджун тогда молчаливый, в тоске пришёл к Сонхва и весь вечер был сам не свой. Но потом… Потом пришёл к ним за чем-то Чонджин, брат Хёнджина, и сказал, что у их омежки течка и брат трахает его так, что тот сладко стонет на весь дом — находиться там невозможно. Они с Сонхва посмеялись над этим, и, когда Чонджин ушёл, Сонхва обнял Хонджуна и тихо сказал: — Может, всё обойдётся? Хонджун кивнул. Но лишь чтобы его успокоить. Тогда успокоиться не удалось, зато потом… Они стали одной из самых счастливых пар — Хёнджин и Джисон. И это согрело беспокойное сердце Хонджуна. Омега-перелётчик, ненавистный и проклинаемый, стал для волка самым настоящим спасением, тем, вцепившись в которого, Хёнджин встал на ноги и стал прекрасным мужем и самым счастливым на свете отцом двоих прекрасных альфочек. И всё это Сонхва и Хонджун могли считать и своей заслугой тоже! Но разве только это? А дерзкий задира До Манчон, который сначала истово дрался со своим альфой, весёлым, резким и простоватым Гихёком, а потом они так любились, что дым стоял коромыслом у них что дома, что — стыдно сказать — по всем постройкам, кустам и прочему во дворе. А юный нежный Сонхун, что едва ли не сам соблазнил своего огромного и сумрачного волка Сухёка, сердитого молчуна-гончара, которого среди волков побаивались почти так же, как кузнеца Намджуна? А милый восторженный омежка Ликс, сумевший изменить до неузнаваемости — а по сути, вернуть к жизни — почти совсем опустившегося и потерявшего себя Со Чанбина? С кем-то было легче — с кем-то труднее, но, например, и счастье — трудное, вымученное — прекрасного, гордого и ужасно сломанного Мо Ёнджуна, много всего претерпевшего от своего альфы, одного из самых старших оставшихся в живых, Юхона, Хонджун тоже мог считать в том числе и своей победой! Сколько разговаривал он с озлобленным на весь свет после потери юного мужа и младенца-сына Юхоном, сколько убеждал, сколько советов — непрошеных, принимаемых со злой насмешкой — дал! И добился своего: смог Юхон иначе посмотреть на красавца-омегу, что достался ему, и не просто посмотреть — увидеть его! Его ранимость, его жажду тепла и ласки, его робкую, почти утраченную способность согреть и полюбить в ответ… Были у Хонджуна и свои любимчики среди этих пар. Конечно, болело его несчастное сердце за беспокойного, вечно что-то ищущего и тревожащего его больше всех Есана, того самого омеги, что был шаманом морвы и отвечал за омег, которых забрали волки. Он собирая их вокруг себя, успокаивал и учил жить в новом их положении. Он стал первым помощником Хонджуна во всех делах этих омег, это к нему бежали они за советом. И это именно он был причиной самой большой душевной боли Хонджуна, когда ушёл из слободы вслед за своими страхами, избавив волков от необходимости убивать своего. Казнь проклятого волка, убившего милого несчастного омежку Юсона, — волка, чьё имя они поклялись никогда не называть, — жутким бременем легла бы на душу вожака, хотя Сонхва, конечно, сделал бы это. Но Есан взял это на себя, и Хонджун за это был ему бесконечно благодарен. Он и до этого смог полюбить шамана почти как брата, хотя подозревал, что омега этот скрывает слишком многое, чтобы жить спокойно. А после того случая и вовсе стал искренне восхищаться им и переживал за него как за родного человека, всеми силами желая ему удачи. А ещё — терпения и мудрости его альфе, мудрому и сильному Чхве Чонхо, который утонул в своём синеглазом омеге, едва увидев того на Выборе, — и отдал ему всего себя. Но особенную, трепетную нежность вызвал у Хонджуна самый старший из пришлых омег, Лино, влюбленный в мрачноватого названного брата Сонхва Ким Сынмина. Этот омега был просто воплощением всего, что так уважал в людях Хонджун: он был сильным внутренними, душевными силами. Честный, отважный, готовый на всё, чтобы помочь другим, он мог быть молчаливым и таким же немного отстранённым, как и его альфа, но никогда не слышал от него Хонджун отказа. Лино самоотверженно бросался туда, где нужна была его помощь, особенно когда в слободе закричали первые малыши. Вместе с Хонджуном он исходил все дома, научился и перевязывать, и в родах помогать, и травы различать, никогда ни от чего не отнекивался и, казалось, был неутомим в своём желании подставить плечо нуждающемуся. И лишь Хонджун, да, наверно, братья Лино знали, как должно было быть ему больно видеть всех этих малышей: сам он был искалечен своим альфой из проклятой морвы и всё никак не мог понести. Благодаря Чхве Чонхо Хонджун узнал, как можно ему помочь — и с тех пор Лино упорно ходил к нему на ужасно болезненное лечение. Он не оставлял попыток вылечиться, хотя Хонджун и видел, как медленно, но верно гаснет в его глазах надежда на то, что однажды он принесёт своему обожаемому альфе волчонка. Сынмин, кстати, просто покорил Хонджуна (в очередной раз), когда сказал своему омеге, что никогда не попрекнёт его бездетностью. Сказал прямо и коротко — и оба они (и Хонджун, и Лино) поверили ему. Такой он был — Ким Сынмин. И Мати Луна восхищалась этой парой не меньше, чем Хонджун, именно поэтому исполнила их желание! Только вот, кажется, Лино пока и сам не знал, что все мольбы, что возносил он к своим Звёздам, вся боль, что он претерпел, муки, на которые обрёк себя добровольно, — всё это дало плод, и он больше не пуст. То-то рыщет вокруг него вечно обеспокоенным псом Сынмин, то-то и тянет своего мужа, чуть заполночь, отдыхать. Хонджун не станет говорить милому Лино ни о чём — омега должен всё понять сам. Или это должен быть Сынмин, или братья. Тем более, что, наверняка, уж Джисон-то точно всё понял. Они были такими разными — омеги ненавистного племени! Но как мог Хонджун, несмотря ни на что, оставаться к ним — таким — равнодушным? Разве мог он не печалиться об их неудачах и не радоваться искренне их крохотным, но таким значимым победам? Конечно, нет. Поэтому он помогал им всеми силами своей не успевшей потратиться на родных и близких души. Они все — все стали его семьёй. Волки Сонхва с их приходом не просто изменились — они стали полноценной стаей — с отличными домами, где их ждали и любили, с малышами, так часто теперь возвещающими о своём прибытии в этот мир, со сладкими стонами по ночам и крикливыми перебранками днём, с душевными праздниками и общим горем — одним на всех… Сурра… Кочевье снова вторглось в их жизнь, разорила их край, нанесла непоправимый урон дружным соседям, что мостили свои деревни вдоль огромного Синего Ската — гряды гор, которые отделили их просторную долину от Северных Земель. Досталось всем — и волкам, и людям. И Сонхва с Хонджуном снова и снова становились плечом к плечу перед вызовами, что кидала им их судьба. Бегали, искали нужное, уговаривали, принимали сложные решения… И безумно радовались, что успели до этого Обрести друг друга у Древа Духа. Этот обряд был скромнее всех, что были до них. Провёл его Сынмин как единственный, пусть и наречённый, родственник. Перед всем племенем он произнёс ту речь, которую однажды, в самом начале их пути, помогая Обрести друг друга Чанбину и Ликсу, сказал сам Сонхва. Теперь на каждом обряде он произносил её — и все запомнили, наверно, эти слова. Так что, когда Сонхва трижды омыл ледяной водой ноги Хонджуну, испытывая его, когда принёс клятву вожака, ставящую Хонджуна рядом с ним во главе стаи, Сынмин торжественно сказал: — Вы обрели друг друга сегодня! Этот день станет самым памятным для вас — один на двоих. У вас будут чёрные дни — когда вы будете в отчаянии терзаться муками сомнений или боли. У вас будут белые дни — когда вы в покое и умиротворении будете чувствовать себя наполненными светом. У вас будут пустые дни, когда всё будет серо и тускло, не будет сил и будет казаться, что солнце навсегда скрылось от вас. Но будут также такие дни и ночи, сияющие яркими красками, когда вы будете понимать, что такое истинное счастье. Это жизнь — и на всё воля Мати Луны! Сегодня вы поклялись в главном: все эти дни, какими бы они ни были, отныне вы будете делить с тем, кто стоит сейчас перед вами. И горе для вас — надвое. И счастье для вас — напополам! Теперь вы зависите друг от друга. Теперь вы связаны друг с другом. Помните друг о друге всечасно — и заботьтесь друг о друге всечасно. О теле. О духе. О тьме и о свете вокруг того, кому поклялись вы при этих свидетелях под этим Древом идти рука об руку отныне — и навсегда. Пусть благословит вас Мати Луна и подарит вам терпение и радость Обретения — в этот день — и все остальные дни вашей жизни! В эту ночь и все остальные ночи вашей жизни! На мгновение остановился Сынмин, прежде чем произнести последнее, что нужно было. Хонджун тогда дрогнул всем сердцем и быстро опустил глаза, чувствуя, как замирает, пронзённая внезапной болью, его душа. Но потом Сынмин заговорил снова — и душа Хонджуна приняла каждое его слово: — А когда у вас появятся те, кто продолжит ваш род, кто одарит вас радостью отцовства, пусть Мати Луна даст вам больше света в душе, чтобы осветить первые шаги их, мудрости — чтобы наставлять их, смелости — чтоб отпустить их, когда придёт их пора идти по Дороге ветров самостоятельно. Хонджун никогда не забудет, как Сонхва сжал в это время его руку. — Так и будет, — едва слышно, только для него, произнёс альфа. — Слышишь меня, Джун? «Не будет, — мелькнуло у Хонджуна. — Никогда…» — Вот увидишь. Знал ли тогда Сонхва, что говорил? Может, не знал, но видел во снах? Или чувствовал всем своим волчьим чутьём? А может, Вожаку и впрямь дарованы дремучие и грозные силы — вместе со страданиями, на которые они его обрекали? Хонджун не знал ответа на этот вопрос, но очень сомневался, что Сонхва понимал хоть сколько-нибудь тогда, под Древом Духа, как именно и насколько изощрённо вывернет Мати Луна его слова — и слова Сынмина.

***

Перед тем, как лечь в постель в эту метельную буйную ночь, когда зима пыталась отстоять у весны право на последнюю лютую злобу, Хонджун по уже сложившейся привычке снова пошёл в небольшую комнату, которую они превратили в спальню. Они спали… И личики их были румяны. Укрытые располосованными надвое нарочно для них одеялами, они спали — и Хонджун не смог удержаться, склонился над ними и оставил на влажных лобиках лёгкие тёплые поцелуи… Во время нападения сурры погибло много людей из разных деревень, но особенно сильно пострадало Заозёрье — богатая деревня у самого края Синего ската. Люди там были добрые, весёлые, работящие. Славились тканями и тонким плетением из нитей — кружевом, которым с удовольствием украшали себя омеги вдоль всего Погорья. Они всегда были желанными гостями на любой ярмарке, приезжали и в Предгорную, чтобы повеселиться, хорошенько выпить и погулять ночь под звуки своих же музыкантов, которыми тоже славились. Так было и тогда… До самой Предгорной доехать до ночи они не успели — остановились в лесах, раскинувшись большим шумным станом. Смеялись, пели, кто-то уже и выпивал, не дожидавшись гуляния. Кто-то подсчитывал будущие барыши, кто-то мечтал о сладких яблоках и жаренных на палочках мясных шариках, которые отлично готовили волки. Кто-то ехал за отличными ножами, кто-то — за сырами и мукой… Сурра разрушила не только эти мирные планы — она разрушила жизнь большой части заозёрцев, на горе себе остановившихся тогда в Погорских лесах — прямо на пути, которым кочевье шло в Предгорную. Огромный обоз был жестоко разгромлен и разграблен, кочевники убивали альф и пожилых омег, молодых омег забирали, но по дороге те попробовали бежать — и их почти всех догнали и порубили. Кроме того, в обозе были малыши: была у заозёрцев традиция с малолетства вывозить ребятишек на ярмарки да баловать вкусным. Некоторых родители успели спрятать в лесу, несколько юных альфочек были убиты сразу, кого-то тяжко ранили и, подумав, что убили, оставили умирать на месте становища. Омег же — всех возрастов — кочевники связали и кинули в повозки, которые под охраной доставили в своё поселение. Оттуда их смогли вызволить волки, но выяснилось, что сурра, понимая, что против волков им не выстоять, попыталась человеческих детишек убить. Так что многие были серьёзно ранены. И большинство детишек осталось круглыми сиротами. Их разобрали по домам добрые люди со всего Погорья — никто не остался равнодушным к огромному горю, лавиной накрывшему соседей. Взяли детишек и волки. Никто не говорил, на сколько именно взяли и будут ли кому отдавать. Просто открыли свои двери и приняли: сажали рядом со своими детишками, кормили, поили, одели, обули и лечили их телесные раны. Потому что душевные раны малышей будет не так-то легко вылечить. Четверо из этих ребятишек — двое четырёхлеток, братья-альфочки, Кай и Чанёль (их, едва не сгорев, вынес из огня Хван Хёнджин), и двое омежек-трёхлеток, Сухо и Бэк, которых Сонхва привёз с собой израненными, еле живыми, — сладко спали сейчас в доме. И чем больше заботился о них Хонджун, чем больше глядел в их чистые, полные затаённого страха и искреннего любопытства глазки, тем чаще вспоминал то самое, сказанное Сонхва: — Так и будет. Слышишь меня, Джун? И решение — сложное, пугающее, дрожащее на языке и боящееся сорваться с него — зрело в нём. Эти дети… Эти малыши, потерявшие в одночасье своих родителей, — может, в тех словах Ким Сынмина под Древом Духа говорилось о них?