Проклятье шамана (18+)

Звёзды… Есан моргнул и снова широко раскрыл глаза. Звёзды были такими яркими здесь… Никогда раньше, кажется, он не видел их — так. Молился им, их именем справлял обряды, к ним обращался в часы радости и горя, но видел ли?.. Нет… Кажется, не видел… Может, потому что никогда в жизни ему не было так хорошо, как сейчас? Вот именно здесь, в уютно обложенной одеялами на ночь телеге, которую везли стойкие лошадки-померки. На них приехали на поклон к волкам люди из Брошенного племени — те самые… ненавистные… и такие несчастные сейчас!.. Есан закрыл глаза, и улыбка сползла с его губ. Ненавистные… Наверно, он больше не станет их так называть. Это были просто — люди, самые обычные люди, только очень несчастные, слабые духом, пугливые и отчаявшиеся, потому что та чёрная беда, что обрушилась на них, любого бы победила. Есан старался их не осуждать. Он видел, как нелегко даются разговоры с ними волкам, особенно Гихёку, хотя тот был одним из главных балагуров в стае Сонхва. Но здесь он лишний раз даже не оборачивался в человека, всё время трусил поодаль и откровенно щерился, когда люди из Брошенных, испуганно на него косясь, шмыгали мимо. — Зачем же он идёт? — тихо спросил Есан у Чонхо как-то. — Хочет наведать… эээ… разведать дядь… дядек своих, — ответил, чуть путаясь, с тяжёлым вздохом тот. — Не может их простить: не предупредили его папу о морве. — Чонхо умолк, но Есан лишь теснее к нему прижался, и Чонхо продолжил тихо и печально: — Тяжело многих ему, а он только смеётся. Говорит: Манчон умеет как-то… эээ… убивать его боль. Не плачет Гихёк, не тоскует, когда все воют… выли. А морву он так рвал, что страшно! Так: идёт он забрать у них что-то, папино что-то. Какой-то драгоценный подарок омеге, Манчону. Сказать: долго решался, теперь решил. Сказал, когда мы пили перед дорогой. — Вы не пили, а надрались в хлам, — с укоризной отозвался Есан. — Да, — кивнул серьёзно Чонхо. — Причина была. Мы туда не идём радоваться, только Намджун хочет туда попасть. Взять что-то, тоже вроде как для Чимина. — Да, они собираются Поручиться, — светло улыбнулся Есан, — ты знал? — Ну… — Чонхо тоже улыбнулся и пожал плечами. — Догадывался. — Только ты туда идёшь на самом деле, чтобы кому-то помочь. — Есан и сам не понял, что хотел сказать: то ли похвалить, то ли упрекнуть. — А зачем… — Ты знаешь, — упрямо нахмурился Чонхо, — мы много говорили, не начинай. Рассказывал: просьба Сонхва, тревога и сны… Много мучаются все, кого поцеловала Мати Луна. Я думаю… — И он цепко взглянул на тут же опустившего глаза Есана, — ты тоже не всё рассказываешь, Санни. Ну… — Он вздохнул. — …да ладно. Молчи, пока молчишь. Кто и идёт, непонятно зачем? Ты идёшь! — Мы уже много об этом говорили, не начинай, — передразнил его Есан насмешливо. — Вообще-то я заплатил за это право сполна. Или тебе напомнить? Чонхо лишь ухмыльнулся и сунулся ему в шею, начиная сладко её вылизывать. О, ему точно не нужно было напоминать, как так вышло, что Есан получил от него разрешение сопровождать волков в этой дороге. Потому что — Мати Луна свидетель! — это было незабываемо…

***

В ту ночь Есан проснулся от довольно непривычного ощущения: его драли. Драли жёстко, с хриплым рыком, облапив крепкими объятиями… Ну, по крайней мере, так ему показалось сначала — что объятиями. Он вдохнул, чтобы возмутиться, и тут же сдвоенный аромат — пожар и влага ночи на реке — забил ему горло. Это было как-то ново, что-то яростное, страстное, жаркое и невыносимо приятное было в этом запахе: он не просто властвовал, он нагибал, заставлял покорно принимать жёсткие, грубые толчки, приподнимать задницу в стремлении взять до конца, стонать жалостно и высоко и откидывать голову вбок, когда острые зубы потерявшего себя альфы начинали терзать шею. — Хо-о-о! — выстонал Есан, когда жадные толчки в его истекающее обильной влагой нутро стали просто дикими. — Чон… хо-о-о! Что?!.. — Молча-а-ать!.. — опалило ему ухо, и он взвизгнул, когда мочку его уха втянули в мокрый горячий рот и стали жадно сосать. И тут же его рот накрыла крепкая властная ладонь, сжалась, затыкая его, а толчки в нутро стали короткими и жёсткими, словно наказывали за мнимое сопротивление. Какое там сопротивление! У Есана от этой неожиданной, захватывающе сумасшедшей гонки за наслаждением кровь вскипала, всё внутри отзывалось долбящему его альфьему члену томным отзвуком, словно Чонхо каждый раз задевал туго протянутую через всё тело Есана струну! — Ты мой, мой, мой… — заворчал неожиданно Чонхо. — Больше не посмеешь… никуда не посмеешь, не отдам, ским-мретино… мао фьёр-ро ар… нэксти-я… бьёрно… Мммм… Дэ!.. Дэ!.. — И что-то ещё невнятное, грозное, рычащее, от чего Есана накрыло такой волной возбуждения и удовольствия, что он отчаянно замычал, с повизгиванием и всхлипыванием в затыкающую его ладонь. Конечно, он сразу понял, что у Чонхо гон. Вообще гона у альфы не было очень давно, и на самом деле Есан не раз задумывался о том, почему так. Однажды Чонхо легкомысленно сказал, что так бывает, когда его жизнь и так даёт его альфе поводы явить себя: во время бедствий, тяжких забот и всего того, что требует много сил как телесных, так и душевных. Но вот сейчас альфа, что так терпеливо относился к потребностям своего хозяина, вырвался наружу ночью, внезапно, за несколько дней до долгой дороги, и это было… …это было восхитительно! Есан помнил, что после прошлого раза он едва живым был, и подозревал, что в этот раз будет что-то подобное. Однако Чонхо не просто удивил — растрепал ему всё, что мог; сойдя с ума от какого-то внутреннего освобождения, он пошёл вразнос. Он связывал Есана тягловыми верёвками и надевал ему на глаза повязку, хрипло и почти несвязно шепча, что теперь омега полностью в его власти, теперь он только его и никуда от него не денется! Он обморочивал его тягучим ароматом, чтобы трахать жёстче и проще, чтобы не смел противиться, а потом шлёпал тяжёлыми ладонями, пока вбивался в выпяченную задницу с неотвратимостью молота. Чонхо высасывал ему грудь и вылизывал вход так, что Есан верещал от восторга и томной боли, которые смешивались в дикую, невероятную брагу и с силой давали в голову. За два первых дня своего гона Чонхо истерзал его, неутомимый, жестокий, зверски сильный и голодный. А на третий, тоже полный жарких, долгих и упорных ласк, к ночи он обратился прямо на Есане, когда они лежали, обессиленные последним заходом. Альфа вдруг отяжелел, Есана словно ветром вдавило в постель, он едва не задохнулся от страха и лишь едва слышно заскулил, когда понял, что лежит теперь под огромным волком, который тяжко дышит ему в затылок. — Чонхо, — жалобно прошептал Есан, холодея от ужаса. — Не… не надо… пожалуйста… Волк заворчал, под его когтями скрипнула ткань замятого покрывала, а потом он вдруг выдохнул горячей струёй аромата соснового костра и заурчал, начиная вылизывать шершавым языком обнажённое тело своего омеги. Есан зажмурился, сжался, боясь, что волчий язык причинит ему боль, но — нет… это было мокро и щекотно, вовсе не противно, хотя иногда жестковато. Чонхо урчал и всё никак не мог успокоиться: лизал омеге шею, спину, осторожно облизал залитые его же семенем половинки, но внутрь не полез, перешёл на ноги, сползая тяжёлым телом с ложа, и вот тут Есана слегка поднакрыло: оказалось, что когда волчий язык мажет по внутренней стороне бёдер, под коленями и особенно — стопы — это ужасно приятно! И… очень успокаивает. Есан заснул. Он смог уснуть под тяжёлым, горячим, урчащим волком, вылизанный, обихоженный, признанный им теперь в совершенно полной мере. Уснул, ничего больше не боясь, полностью доверяясь зверю, который был его альфой. А проснулся оттого, что Чонхо, жалобно что-то бормоча, расцеловывает ему плечи, гладит и нежит бока и мягко полизывает его многострадальные соски. — Прости, прости, прости… — шептал он. — О, М-мати Луна, почему? Простишь? Прости, хан омияниджияни… Санни… О, прости, прости, прости меня… Есан было трепыхнулся, пытаясь почувствовать: неужели поганец всё-таки трахнул его волком?.. Но нет, судя по всему, всё там, внутри, было цело и даже чуть подрагивало, совершенно довольное. Значит — вряд ли. — Твой волк тяжёлый, — пробурчал он и тут же охнул, так как Чонхо вздрогнул всем телом и навис над ним, глядя страстными и беспокойными глазами ему в глаза. — Да. И ужасно приставучий. — Писта… вуч-чи… — растерянно повторил Чонхо. — Как это… — А вот так. Пусти! — Есан толкнул его — несильно, скорее, играючи, — но Чонхо тут же отполз и сел, сжавшись, на край ложа, всё так же не сводя с него горячих, влажных и до лешего виноватых глаз. — Прости, — несмело начал он. — Так больше… не будет. Я обещать... ю… я никогда… никогда же раньше, нет! А это… Есан смотрел на него с диким любопытством и недоверием: никогда раньше хитрого и смелого Чонхо он не видел таким растерянным, испуганным и виноватым. «Отлично, — мелькнуло в голову. — Теперь я получу то, что мне нужно». — Ты… сердит? — всё так же тихо спросил Чонхо. — Ещё как. — Есан вскинул голову и хитро прищурился. — Но ты можешь искупить вину. — Чонхо поморгал и недоверчиво сузил глаза. — Да, да. Можешь. — Как? — Альфа чуть нахмурился в ответ на насмешливое хмыканье Есана. — Ну, как? Ты сердит, но смеёшься?.. Мой волк… Он совсем не обидаль… не обид… жал тебя, нет? — Я хочу пойти с тобой в Потерянное племя, — твёрдо сказал Есан и тут же вскинул руку в ответ на рычание, которое издал Чонхо. — Даже не думай возражать. Ты меня три дня и в хвост и в гриву трахал, ты меня с узла не спускал, я чуть не помер на нём от… — Он на миг смутился под тут же ставшим насмешливым и хитрым взглядом Чонхо. — Неважно! А потом ты меня едва не трахнул волком! Нет! — И он снова не дал Чонхо возразить. — Ты должен был предупредить! Сказать что можешь распуститься настолько, что я окажусь под твоим зверем! Я не Ликс, мне такое, может, не нравится! И он прикусил язык. «Вот болтун несчастный!», — мелькнуло в голове, но он тут же приложил палец к губам: — Цыц! Ни слова! Я не скажу тебе ничего! Ты виноват передо мной Чхве Чонхо! И я требую права самому решать, идти мне с тобой или нет! — Но зачем?.. — Чонхо смотрел на него тяжёлым, страдающим взглядом, по которому было слишком видно: он уже сдался, он уже разрешит, Есан победил. — Зачем ты?.. Далеко, тяжело, страшно… То есть непонятно и — страшно… Зачем тебе там быть, Санни?.. — Потому что там будешь ты, Хо, — тихо, но твёрдо сказал Есан. — Я просто хочу быть там, где ты. Твой волк не желал меня отпускать, он злился, что я уходил, что бросал тебя, что пропадал столько раз — поэтому он связывал меня и наказывал. Я не хочу, чтобы он злился, понимаешь? Потому что мой омега желает его покоя и довольства. Ты должен мне разрешить. Должен! — Хорошо… — Чонхо опустил голову и тихо что-то процедил сквозь зубы на волчьем, а потом, вздохнув, пробормотал: — Упрямый омега… Счастье мой горькое… невозможное… Я пожалею… точно пожалею, но ты… идёшь.

***

— Я сожалею, Санни… — Чонхо нежно огладил спокойное во сне лицо своего омеги и мягко поцеловал его тёплые доверчивые губы. Горько улыбнулся, глядя, как чуть надулись они в ответ на его поцелуй. — Упрямый мой омега, какой же я придурок… И он снова и снова стал мягко касаться губами лица Есана, провёл носом по расцветающей тёплым, домашним ароматом шее, с тревогой внюхался в то новое, что вот уже несколько дней чуял в этом аромате: нежнейший, сливочный с какой-то дымкой запах… — Санни, мы ошиблись… мы оба так ошиблись… Чонхо снова и снова вдыхал у шеи омеги и всё сильнее хотелось ему вскочить, схватить на руки слабое ото сна тело, обернуться, закинуть его себе на спину и унестись — обратно, в Волчью слободу, туда, где дом, где тепло и безопасно, где живут те, кто сможет защитить в любом случае то — самое ценное, невероятно желанное и безумно нежное — что теперь носил его омега в себе. — Санни, мой глупый и упрямый Санни… Как же я тебя люблю… Я буду защищать тебя, я поклялся в этом давно, но подвёл тебя… поддался тебе, ослабил бдительность — и вот ты здесь, там, где точно не должен быть теперь, а я… — Чонхо полностью забрал Есана в свои объятия и стал, словно дитя, покачивать его на своих руках, прижимая к груди и умоляя сердце не болеть так сильно и не биться так громко, чтобы не разбудить… — Ты переиграл меня, омега… Ты подловил меня, это было так нечестно, но я был счастлив, так счастлив был, придурок… И что мне делать теперь с тобой, мой сладкий, мой дерзкий, мой омега?.. Что, скажи, что мне теперь делать… с вами?..