Проклятье шамана (18+)

— Посмотри на меня! Голос Чонхо был мягким, но говорил он весьма властно. Есан нахмурился и поднял на него взгляд. И снова, уже в который раз, с внутренним довольством заметил, как блеснули глаза Чонхо радостью, однако альфа тут же чуть нахмурился и проговорил суровее: — Есан? — Что? — Ты знаешь. Я задал вопрос и не получил на него ответа. — Садись поешь, Чонхо. Ты устал, поговорим после ужина. Есан тяжело вздохнул и отвернулся к печи, снял тяжёлую чугунную крышку с котелка с супом и застыл над ним, упираясь в него стеклянным взглядом. Что он мог сказать Чонхо? Что не хочет отпускать его к людям? К тем самым людям, которые когда-то предали волков, а теперь зачем-то явились и ждут их где-то там, в глубине леса, неприветливого, заметённого внезапными в это время грозными метелями? Будто сама природа была против того, чтобы волки отзывались на их зов! Но вожак Сонхва принял решение выслушать их и позвал с собой Чонхо и едва вставшего на ноги Юнхо, чтобы не оставаться наедине со своим решением в отношении их просьбы. И Чонхо, конечно, согласился. Конечно! И правильно сделал! Только отчего-то на душе у Есана всё перевернулось, когда Чонхо ему об этом сказал. Сухо стало в горле, а сердце будто сдавило что-то тяжёлое, страшное. Есан поднёс руку к груди и стиснул зубы, чтобы не застонать и не напугать и без того слишком трепетно теперь к нему относившегося Чонхо. Это было позавчера утром, и с тех пор ни одной спокойной минуты у омеги не было. Отчего-то Сонхва медлил, не пошёл в лес сразу, как планировал сначала. Как сказал вчера Чонхо, он вроде как уговаривает Хонджуна не идти с ними — почему только, неизвестно. И Есан весь извёлся за эти два дня. Мысли — одна другой мутнее и непонятнее — томили его до тошноты. Ему было страшно. Непонятно, что пугало его, но то, что Чонхо снова встретится с теми людьми, вызывало желание подхватиться, схватить Чонхо, затащить его в подвал и припереть собой к стене, стиснуть до хруста костей — и никуда не отпускать. Есан был в ужасе от самого себя, потому что не мог найти причину этому страху. Сначала было он вспомнил о Богоме — том омеге, которого когда-то любил Чонхо, — но эта мысль и тени не шелохнула в его душе. Нет, дело было, конечно, не в нём. Но словно мертвенной, морозной волной шло у него по спине, когда он думал о тех людях. Словно чёрные тени прошлого, они теперь нависли над его только было успокоившейся и умирённой душой — и теперь она снова дрожала и рвалась… только вот куда и почему — он не понимал. Он просто не хотел, чтобы Чонхо туда шёл. Просто. Не. Хотел. До дрожи, до скрежета зубовного, до глухого воя, который давил в себе. Это не было похоже ни на что из того, что с ним когда-либо случалось, это пугало до лешего и заставляло потерянно прятать взгляд от Чонхо и старательно избегать его проницательных глаз. Конечно, это не помогло. Пока Чонхо был у Сонхва, к Есану толпой тянулись омеги: слух о том, что к нему вернулось зрение, облетел Волчью слободу молнией, и они шли с гостинцами, сверкали на него полными радости глазами, лепетали о том, как счастливы его полному выздоровлению, обнимали крепко и искренне плакали от счастья, словно это было их собственной радостью. Есан улыбался им, обнимал в ответ, смущаясь, принимал гостинцы, дарил что-то в ответ (благо, Чонхо, как будто знал, вчера с утра наготовил шанежек из сладкого теста, а сегодня — булочек со сладовым уваром) — а сам прикусывал губы, чтобы не крикнуть от отчаяния: «Остановите их! Пусть он останется со мной!» Только об этом и мог думать всерьёз. Осознание того, насколько это было нелепо, по-детски, в конце концов, непростительно, лишь усугубляло его состояние. Он ничего не мог с собой поделать. Вчера под вечер к нему пришёл Хонджун — странно злой и радостный одновременно. Он крепко обнял Есана, расцеловал, усадил рядом и приказал всё рассказать. Смущаясь и смягчая подробности, тот торопливо ему рассказал обо всём, что было перед тем, как он открыл глаза зрячим, Хонджун ласково посмеивался и кивал. — Хорошо, — сказал он, — что Чонхо так вовремя решил вернуть тебя себе во всех смыслах этого слова, верно? — Вовремя? — Есан удивлённо приподнял бровь. — Я слыхал пару раз, что такие вот чудеса бывают на этом свете. И Мати Луна возвращает свой свет тем, кто ей мил, через время. Возможно, ты чем-то сильно ей угодил, Санни. — Он ласково потрепал Есана по плечу, а потом совсем другим тоном, суровее и жёстче, спросил: — А теперь выкладывай, что стряслось на самом деле? И почему ты весь дрожишь? — Я не дрожу… — растерялся Есан. — Я чувствую, — обрезал Хонджун. — Всё внутри у тебя напряжено так, что звенит. Дай угадаю: это связано с теми, кто сейчас ждёт наше посольство в лесу? Есан изумлённо замер и во все глаза уставился на него, а потом у него мелькнули в голове слова Чонхо и он сжал руку Хонджуна своими. — Ты ведь тоже не хочешь отпускать? — тихо и напряжённо спросил он. На лице Хонджуна отразилось изумление, и он медленно покачал головой. — Нет, наоборот: я хочу пойти с ними. Но Сонхва как с цепи сорвался: весь день сам не свой, рычит, не просто отказал — запретил, да ещё и прикрикнул. Я его таким сто лет не видел. Потом, правда, повинился, сказал: сон ему какой-то приснился. Странный. И страшный. Есан тихо ахнул, всё внутри у него замерло, и он с болезненным, жадным вниманием вцепился взглядом в мрачное и бледное лицо омеги. А тот, не глядя на него и хмурясь, продолжил: — И у него как заклинило. Что за сон — не говорит. Но вижу: не сговориться теперь с ним. У вожака стаи есть так дар — видеть вещие сны, чувствовать грядущие беды или чувствовать боль стаи как свою, но… — Он упрямо сжал губы и умолк. Есан медленно выдохнул и снова осторожно сжал его руку. — Послушай, — тихо начал он, — если он так говорит, если чувствует… ты же знаешь, не будь он уверен, никогда не стал бы противиться твоему желанию. — Да я понимаю! — раздражённо отозвался Хонджун. — Ну, так пусть бы и сказал, что там за сон такой! Что приснилось-то! Может, он истолковал как неправильно, может, просто хмарь какая под метель навеялась! Мы с ним вроде как и обговорили всё ночью ещё, а утром — здраствуйте, гости! Идёт сам — а ты и носу из дому не смей казать. Детей паси и кашу готовь. — А как малыши? — тут же встрепенулся Есан. Лицо Хонджуна мгновенно смягчилось, на губах впервые за вечер появилась та самая улыбка, которая так его всегда красила, и он стал рассказывать о проделках своих новых подопечных. Вроде как оттаял и ушёл от Есана смягчённым и раздобренным. Вот только на сердце у самого Есана тучи сгустились ещё сильнее. Насколько он помнил, в прошлый раз в сон Сонхва проник он сам с требованием не трогать омег морвы. Так что дар вожака был для него вещью вполне осознанной. А значит — не зря всё внутри него, пусть и не шамана уже, так тряслось и хрипело от страха. И, конечно, когда вернулся Чонхо, он уловил это его состояние мгновенно. Есан усадил его ужинать, отнекивался, отбрехивался, как мог, заговорил о делах, запудрил мозги жалобами на скрипящие двери и сквозняк в спальне — отвлёк. Чонхо вечер работал по дому, ворчал и жалился, что ему приходится не мужа жамкать после тяжёлого дня, а молотком стучать, но Есан лишь посмеивался да целовал его в щёку. Ночью же Чонхо, уставший, видимо, на самом деле смертельно, лишь помял его лениво и быстро уснул, чтобы утром снова исчезнуть в недрах стаи. Однако сегодня, вернувшись, он был молчалив, смотрел странно сумрачно и внимательно, перед ужином попытался спросить, но уступил Есанову молчанию, а теперь спросил снова. Они стояли у окна в спальне, готовясь ко сну, и убежать от ответа было невозможно. — Что тебя так тревожит, Санни? — терпеливо повторил Чонхо. — Я вижу, что ты измучен до крайности. Что случилось? Есан вымучено вздохнул и поднял на него обречённый взгляд. — Я не хочу, чтобы ты уходил с Сонхва, — ответил он. — Я страшно этого боюсь. И не могу понять, почему боюсь. Чонхо, как ни странно, кажется, даже не удивился. Смотрел по-прежнему внимательно, строго, но рука его вдруг мягко и ласково прошлась по щеке Есана. — Ты что-то чувствуешь? — неожиданно тихо спросил он. Есан моргнул и нахмурился: — Ты тоже?.. Что-то чувствуешь? Чонхо медленно покачал головой и вздохнул. — Я нет. Но ты и Сонхва не единственные, кто видел нехорошее, когда люди появились в нашем лесу. А значит, надо быть осторожнее. На самом деле осторожнее. Мати Луна и Звёзды никогда не дают знаки просто так. И горе тем, кто не слушает их. Но… — Он осторожно завёл прядь волос поникшему Есану за ухо. — Но ведь сначала надо разобрать, что это за знаки, Санни. Мы предупреждены — а значит, сила на нашей стороне. И мы будет отлично вооружены, мы не дадим себя обмануть, напасть на нас неожиданно никому больше не удастся, я обещаю тебе! — Он притянул омегу к себе и прижал его к груди. — Обещаю, любимый, со мной всё будет хорошо. Я вернусь к тебе целым и невредимым. Руки Есана скользнули ему на шею, и омега прижался к его губам своими — влажными и тёплыми — доверяя, снимая с его губ терпкий вкус этого обещания. Сердце Есана билось гулко и болезненно-тревожно, но слова Чонхо, а вернее, то, с какой убеждённостью он это говорил, немного рассеяли мрак в его душе. Альфа целовал его нежно, его губы были осторожными, словно боялись причинить боль, боялись пережать. Есан упрямо и недовольно промычал и прикусил Чонхо нижнюю губу. Эта бережность была чужой для них, Чонхо всегда целовал так страстно! Но с той минуты, когда осознал, что Есан снова видит, почему-то не желал ни целовать крепко, ни сжимать сильно. А Есану нужно было, нужно! Ему нужно было забыться в его страсти, утонуть в ней, как он часто это делал раньше, чтобы хотя бы ненадолго оставить в стороне все свои тревоги и печали. И он стиснул волосы Чонхо на затылке и стал прикусывать его жёстче, всем телом начал притираться к нему, ёрзая в его ласковых объятиях. Чонхо уркнул удивлённо, послушно открыл рот, в который Есан тут же нырнул языком, и странно стал подрагивать, когда грудь Есана начала тереться о его грудь. Альфе потребовалось лишь несколько мгновений, чтобы осознаться, что происходит и чего именно хочет от него омега. Он оторвался от Есана, чуть отстраняя его от себя, и, тяжело дыша, заглянул ему в лицо. — Санни, — хрипловато выговорил он. — Я не знаю… я так… Санни, я боюсь, что если… твои глазки, может… Есан досадливо сморщился, тряхнув головой, навалился на него, прижимая к стене у окна, и снова напал с поцелуем. Ему было наплевать на всё — что бы там ни имел в виду Чонхо. Этот приступ мнительности, невнятный страх лишь раздражил его: ему нужен был этот альфа — и он его получит. Он первым полез Чонхо между ног, накрыл его член и стал мять уже налитую силой плоть. Чонхо глухо зарычал, обхватил его крепче и перехватил поцелуй, а потом развернул их и сам прижал Есана к стене. Спустился губами ему на шею и стал самозабвенно покусывать там, урча, хрипло вздыхая — и не мешая омеге ласкать себя. А Есан, весь дрожа от возбуждения, одной рукой развязал ему пояс и, когда штаны упали, сунул руку в исподнее. — Наглый… омега… — выхрипел Чонхо. — Накажу ведь… знаешь… — Накажи… — так же хрипло выговорил Есан и тут же вскрикнул от острой дрожи из-за прикушенного раззадоренным альфой соска. — Хо!.. Так не… чест… Ммм… Они ласкали друг друга со всё нарастающей, отчаянной и сладкой яростью, почти боролись за право сделать следующий шаг, оказались голыми так быстро, что Есан и не понял, как это случилось, потому что рассудок ему туманило дикое наслаждение от того, что он почти на равных даёт и получает от альфы. Но потом Чонхо развернул его лицом в стену и заставил расставить ноги, присосался к его входу — и Есан потерял себя. Он стонал громко и развратно, он выстанывал имя своего альфы, он выпячивал свою задницу, умоляя дать ему больше, больше, больше… А потом Чонхо выпрямился, снова развернул его к себе лицом и подхватил под бёдра, чуть приподнял, придавливая к стене — и вошёл в него на весу. У Есана захватило дух от того, как ново и странно это было, а потом его выгнуло, когда Чонхо чуть приотпустил — и он сам осел на член альфы по основание. Звёзды загорались и гасли перед его глазами, пока Чонхо трахал его так, у стены, легко удерживая на руках и всаживаясь в него глубоко и мощно. Есан не мог оторваться мутного взгляда от лица своего альфы: оно было диким, хищным и прекрасным — таким, каким и был его Чонхо! Есан покорно принимал его, а потом Чонхо уложил его на постель, поднял и раздвинул ему ноги, прижал их и вошёл снова, нависая над ним. Пронзая его ястребиным взором, Чонхо стал долбить быстро и мощно. Есан застонал выше и слаще, выгнулся и кончил, не прикоснувшись к себе. Чонхо же ничуть не замедлился, лишь отпустил ему ноги, лёг на него, обнимая крепко, и долбил ещё и ещё — а потом ускорился и кончил глубоко, с глухим яростным рычанием, стискивая обессиленного, истерзанного муками наслаждения омегу. — Обещай… — прошептал на грани сна Есан. — …мне… Обещай ещё… — Обещаю… — опалило его губы жаркое дыхание. — Обещаю, любимый… Звёзды гасли на небе, а потом зажигались вновь… Луна плыла сияющей лодочкой… И странный голос — тихий, тонкий, будто детский, пел Есану: До Чёрных провалов Вальду Дорога твоя лежит, Прибившись к чужому краю, Своими ты был забыт. С судьбой и Звездою споря, Забыл ты свои мечты. Но Чёрные ветры вторят Тому, кого предал ты. Был дерзким и слишком смелым И сбился навек с пути. А значит, у серых елей Тебе никого не найти...