der praxis

Ваня оборачивается, взглядом встречаясь с Сережиными глазами — в них целый мир, нет, целая вселенная. — Я боялся, что ты не придёшь, — Бессмертных улыбается. — Разве я мог бы? Букет сам себя не подарит, а позволить кому-то украсть твой первый танец я не могу. — Букет? — Ване вручают букетик белых роз, обёрнутых в светло-зелёную бумагу. — Я не дама, мы ведь говорили. — Wollte dir gefallen. Ваня думает: «Тебе удалось.» Сережа действительно крадёт его первый танец — приглашает на какой-то английской песне, играющей из колонок так громко, что Бессмертных жмурится недовольно. — Отойдём подальше? — Сережу и самого такая громкая музыка прямо возле уха не устраивает. Ваня лишь кивает утвердительно. Они скрываются где-то поодаль от всех, уходя в глубину зала — так гораздо комфортнее. Песня бьёт по ушам громким припевом, но всё, что сейчас волнует Бессмертных, — руки на его талии и Сережин немецкий. Пешков, зараза, будто бы назло шепчет что-то, но знания Вани позволяют различить лишь пару фраз, остальное остаётся секретом. — Тебе конечно очень идёт этот костюм, но ich will dich schnell ausziehen, Ванечка, — «Ванечка» чувствует себя так, будто попал в жерло вулкана. Пиздецки горячо. А ещё близко — Пешков почти касается губами мочки покрасневшего уха. — Я тебя ненавижу, — почти шипит Бессмертных, когда Серёжа спускает одну руку ниже его талии. И не совестно ведь. — Немецкий твой, кстати, тоже. — А мне казалось, ты течёшь с немецкого. Разве не так? Чувствует чужую ухмылку — попал прямо в яблочко, сволочь. — Сергей, вы что, снизьте самооценку. Ваш немецкий не настолько хорош, в фильмах он гораздо горячее, — пиздит как дышит, но ему не стыдно. Музыка стихает, люди потихоньку расходятся. Кто-то по домам, кому-то хочется попрощаться с одноклассниками. Ваня же вытаскивает Сережу на улицу. Его план должен прийти в исполнение. — Зачем ты во двор меня вывел? Салюты посмотреть хочешь? — наивный. Салюты Ваня перестал любить лет в восемь, когда на Новый год один из таких огней оставил у него ожог на локте. — Хотел сказать кое-что, — Серёжа в ответ смотрит заинтересованно, поправляя на себе галстук. Наступает пауза, кажется, длиною в жизнь. — Ich mag dich. Мозг перестаёт работать окончательно — его судьба сейчас на волоске. Между смертью и новым смыслом жизни тонкая грань, почти невидимая, преодолеть которую можно лишь Серёже. Одно его слово решает всё. — И ты решил признаться на своём выпуске? — Серёжа выглядит не так, как обычно. Глаза заблестели новым, непонятыми огоньком, а губы растянулись в неловкой улыбке. — У нас взаимно, Ванюша. Взаимно. Ваня любит это слово, потому что оно вселяет надежду, будто бы открывает второе дыхание. Помимо взаимности он, как оказалось, любит Сережины губы, накрывающие сейчас его собственные — поцелуй с привкусом дешёвого шампанского, купленного на выпускной, это, конечно, сомнительное удовольствие, но менее приятно от этого не становится. Мысли, что этот поцелуй с ним, греют душу. — Не думаешь, что мы выглядим, как сопливая парочка из русского сериала? — Даже если так, кому-то не похуй? — они смеются, а Ваня на всю громкость врубает свой плейлист. Это их ночь, они имеют полное право оторваться по полной программе. Серёжа, кажется, неплохо водит. Хоть его машина и побита с правой стороны, — говорит, мол, производственная травма, но Ваня не особо верит — эффектности вмятина не убавляет. По мнению Бессмертных чёрный мерс так выглядит даже круче. «Кайф ты поймала», открытые окна и энергетик, найденный в бардачке Серёги, — выпускной мечты. Никто не может упрекнуть за слишком громкую музыку, за рубашку, расстегнувшуюся наполовину. Серёжа пытался выступать с недовольствами касаемо внешнего вида Вани, но был удачно послан нахуй, после чего говорить ещё что-то просто перехотелось. Они колесят по ночному городу ещё около двадцати минут. За это время алкоголь вместе с энергетиками, видимо, даёт о себе знать, потому что Ваня лезет к Серёже пуще прежнего. Его руки везде, — коленки Пешкова, плечо, кудрявые волосы — ничего не осталось не потроганным. — Я тебя отъебу, если не прекратишь, блять, — Ване глубоко похуй, потому его рука все ещё оглаживает колено Сережи, невзначай поднимаясь чуть выше. Отъебать, правда, не получается, но на коленки поставить — вполне. Ваня глаза закатывает, когда Сережина рука касается кадыка на шее, сжимает несильно. Заставляет глаза жмурить из-за нехватки воздуха и глубже брать. Пешков — одно сплошное возбуждение, удовольствие, пахнущее крепким коньяком и новой накрахмаленной рубашкой. Он рычит что-то на немецком, запрокидывая голову сильнее и в русые волосы зарывается рукой — Ваня силится, чтобы не укусить его, потому что ненавидит такое, и до волос касаться разрешает только в редких случаях. Однако горло расслабляет, а в уголках глаз слезинки поблескивать начинают. Бессмертных их смахивает быстро, чтобы Серёжа не заметил. — У меня все ещё проблемы с немецким, — ненароком роняет, когда они на кухне через несколько часов после этого пьют чай. — Ты встречаешься с почти преподом по этому языку, шутишь? Подтянем, не бойся. И натянем, — Серёжа подмигивает, Ваня хочет заехать ему по лицу за наглость. Но вместо этого хрустит пальцами, говоря лишь: — die Zeit wird zeigen.