Дни святых страстей

Но в полночь смолкнут тварь и плоть, Заслышав слух весенний, Что только-только распогодь, Смерть можно будет побороть Усильем Воскресенья. Б. Пастернак (вместо общего эпиграфа)

Цветы опять засохли. Я со злобой выкинула их и принялась быстро орудовать щипцами. Запах горячих волос немного успокоил, но на кончиках пальцев ещё собиралось недовольство. Того и гляди — вырвется, ужалит. — Тебе надо больше спать. Она сидела на постели в одной сорочке, вертела голой бледной ногой. Волосы взлохмачены, но ей шло. — Как тут спать, когда ты вечно мешаешь. Надулась. Совсем маленькой девочкой стала, бросила в меня злые глаза — под кожей стало зудеть. — Я опять во всём виновата, да?! Свет заливался в окна, и было его так много, что хоть вычерпывай и выливай обратно на улицу. Подумаешь, если кому-то на голову попадёт — то ведь свет, не тьма. Деревья стояли голые, пристыженные, сквозь пальцы заглядывали в окна и видели меня в одной сорочке, босую, с щипцами в руках. Я снова оглянулась. Она достала откуда-то яблоко и со снежным хрустом вгрызлась в него. — Кончай фокусы, не время уже. Устало улыбнуться зеркалу, чтобы не зарябило собственное лицо. — Где Глаша? — И снова противнейший хруст яблока. — Ну, фто опять не так? Дверь всё-таки скрипнула, и я махнула ей рукой: — Скройся, ну же! Глаша вошла зареванная, вместо обычного выражения жаркой простой жизни — водянистые глаза без опоры. Я отложила щипцы. — Что случилось? Она покорно села в кресло, выпустила из рук пакет, из которого тут же выбежали яблоки. Разбежались по комнате, одно закатилось под кровать — поздороваться с пауками. От хруста свело челюсть и заломило в висках. Я погладила Глашу по плечам: — Ну тише, тише, — сама глянула туда, где за свесившейся до пола простынёй хрустело яблоко. — Тише, говорю же. Что случилось? Тише-тише-тише. Заклинание, которое никогда не действовало. Глаша заревела пуще прежнего, и я провела по её лбу кончиками пальцев. Яблоко выпало, хруст прекратился, где-то за окном охнуло, по пальцам пробежал холодок и тут же юркнул под рукав. Рыдания стихали, как грибной дождик. — Что случилось? — на грани ласки спросила я. За спиной притихла, выпростала из-под кровати взгляд. Икая, Глаша дрожащим голосом сказала: — Соседка ваша, Маша… померла она. Я отпрянула, бедром снесла с комода остывающие щипцы — те сначала прожгли сорочку и ужалили кожу, а потом булькнули в неловко поставленный на пол тазик с водой, подняв пар и пошипев так, что у меня пропали все мысли. — Как? Ей же семнадцать лет всего… Глаша снова заревела, но успокаивать её у меня не было сил. Я села на кровать. — Она… — Глаша замахала руками, не то пытаясь справиться со слезами, не то отгоняя что-то от себя. — Она дьявола вызывала, а он её уби-и-ил! Я поджала губы. Тень из угла комнаты насупилась, моей ноги коснулось дыхание. Да-да, тише. Я знаю. Встав, достала валерьянку. Накапала лошадиную долю Глаше, потом понюхала пузырёк, скривилась и спрятала от греха подальше. — Как её дьявол убил? — Говорят, — приступ икоты она спрятала в стакане, — говорят, крови много. Я не заходила, испугалась… — Там что, дверь открыта? А полиция? Глаша снова зарыдала, и я больше ничего не добилась. Шикнув под кровать и в угол, быстро натянула платье, зашнуровала (зачем, спрашивается, Глаша ходит, если я сама всё умею?), затянула волосы и накинула на голову шаль. — Сиди здесь, — наказала ей. — Ничего не трогай, пыль не вытирай, книги не открывай. — Да я читать не умею! — крикнула мне в спину Глаша, но я уже выбегала на улицу. Окунулась в людей, чуть не задохнулась от неожиданности. Их было немного, но говорили они так, будто целый город зашёл на нашу улицу. При моем появлении расступились, замолкли. Я прошла до соседней двери в тишине и шагнула за порог. Чёрный смрад окутал меня с головой.