Дни святых страстей

Я схватилась за стену, медленно стекая в тёмный угол парадной. Смрад залился в лёгкие, как будто я нырнула на глубину и вдохнула воды. Остается только превратиться в русалку и сродниться с тиной. Бездумное, безвоздушное существование под присмотром морского царя. А когда я умру, меня похоронят в гробике из кувшинок и камышей. Из глубины маленькой квартирки доносились мужские голоса. Один — подобострастный и зычный, в котором я сразу обнаружила нашего дворника Якова. Второй — с запинкой и легким холодным ветерком. Отмахиваясь от смрада, я вошла в коридор и вцепилась в обрывок фразы дворника: — У нас, знаете, по спиритаулам другая мамзель… — Спасибо за комплимент, — прервала я его зычный бас, который наверняка было слышно с улицы. Яков не смутился, только склонил голову, молча приветствуя, а когда я прошла мимо, поспешно перекрестился. Соседи научились меня не бояться (да будь я хоть ведьмой, всё-таки своя), но чурались меня, словно чумную. Коридор упирался в высокого, широкоплечего господина, от которого издалека веяло холодом, ландышами и ирисами. За его плечом смутно клубился туман, но чужое прошлое меня мало интересовало. Я заглянула ему в глаза — льдистые, но не ледяные — и поздоровалась. Он слегка приподнял шляпу: — Фандорин. — Ванда. Он, видимо, ждал продолжения — отчества или фамилии, рода деятельности или кокетливого взгляда. Я обратила взгляд к двери за его спиной, из которой вываливался дрожащий воздух. — Можно мне туда? — Вы знали покойную? Я пожала плечами, впиваясь в воздух всеми чувствами. К смраду добавилось тревожное впечатление жизни, которая распалась на лоскуты, распустилась, как упавший клубок пряжи. У смерти запах черного перца, духоты и чертополоха. — Она несколько раз приходила ко мне. По разным вопросам. Впрочем, это уже неважно. Можно мне — туда? Из-за двери выкатился круглый, как колобок, ладно сбитый, коренастый и устойчивый японец. Аромат сакуры и сливовых дождей защекотал мне кожу. Глянул на меня темными узкими глазами, что-то для себя решил и едва-едва поклонился. Хоть кто-то принимал меня здесь всерьёз. Я заметила, что тумана за его плечами не было. Лишь едва рябил воздух. — П-пожалуйста, если у вас крепкие нервы. — Не извольте беспокоиться. — Я кивнула, шаль съехала с волос. Коридор едва заметно изогнулся и выдохнул, когда я окунулась в комнату. Пришлось закрыть глаза и прислушаться. Кровь. Духота, облепившая стены. Запах дешевых погашённых свечей — парафин выплеснул яд в воздух. Мел. Духú, изнывающие в закрытом флаконе. Поверх этого, как тяжёлое одеяло, лёг чёрный смрад смерти — вернее, отнятой жизни. Я медленно открыла глаза. Чад проникал внутрь, вызывая чувство подступившей тошноты. Комната маленькая, стены давили на плечи. Железная кровать, заправленная с привычкой и аккуратностью. Маленький комод, на котором лишь расческа и парочка мелочей. Посреди комнаты — косая пентаграмма. Свечи по углам звезды, в центре круга — Маша. С перерезанным горлом. — Я вам говорю, вашблагородь, бесовщина всё это, — загорланил Яков. Нетвердо держась за реальность, я подошла к трупу. Она пряталась от меня, ускользала, словно стыдилась. Маячила в уголке глаза, на не проступала сквозь явь. За невозможностью услышать её душу, я обратилась к телу. Простое чёрное платье, едва запачканное мелом, но пальцев рассыпчатый отпечаток белизны не коснулся. Волосы распущены. Свечи оплыли едва-едва. Я присела, разглядывая косые линии ритуального круга. Рука, торопясь, чертила наспех, не доводя линии до конца, оставляя зазоры, крошки и меловую пыль; развернула пентакль двумя концами на восток. — Что, б-бес явился с ножом? — голос поморщился. Фон Дорин? Ах, нет, Фандорин. Я провела пальцем по мелу. — Пожалуйста, ничего не т-трогайте на месте преступления. Я выпрямилась и стряхнула мел с руки. — Вы, получается, не из полиции? — Я частное лицо. Дворник что-то явно хотел вставить, но я, наплыв на него, вытолкнула из комнаты и закрыла дверь. Статский советник флегматично за мной наблюдал. — Вы заметили, что пентаграмма начерчена поверх капель крови? Он прищурился, как щурится очень умный человек, обнаруживший достойного собеседника. От пристального взгляда становилось холодно, и я поправила шаль, будто она могла помочь. — На ваш взгляд эксперта, — ему явно не понравилось это слово, но льстить он посчитал необходимым, чтобы я разомлела, — здесь действительно м-могли… устроить спиритический ритуал? Я скрестила руки на груди и изогнула бровь: — Если пентаграмма начерчена после смерти, сами как думаете? Свечи едва оплыли, рисунок кривой, это инсценировка. Хоть и со знанием дела. Мир завихрился, окатил ушатом холода, я шарахнулась, схватившись за горло. — Если для ритуала нужно было мертвое тело, то… — сквозь туман донёсся голос и утонул. Маша мелькнула в уголке глаза и испарилась. Я открыла рот, чтобы её позвать, но перед глазами замелькали чёрные точки. Смрад закатился в уши, нос, глаза... — Вам плохо? Он хотел было протянуть ко мне руку, но не успел. Я выпрямилась и с трудом покачала головой: — Душно тут у вас. Мне нужно на воздух, простите… Выбросилась из комнаты, едва не скатившись в ноги дворнику и японцу. Смрад сдавил горло, заломило виски. — Подождите, — голос схватил меня за плечо, но я вырвалась, крикнула не оборачиваясь: — Да оставьте вы меня! И я позорно, трусливо сбежала.