Дни святых страстей

Я в гроб сой­ду и в тре­тий день вос­ста­ну,

И, как сплав­ля­ют по ре­ке пло­ты,

Ко Мне на суд, как бар­жи ка­рава­на,

Сто­летья поп­лы­вут из тем­но­ты.

Б. Пастернак

Мне снится: бежим по лугу, пышному от цветов. Она тянет меня за руку, ведёт за собой и смеётся. Солнце в волосах запуталось. Чистейшая красота. — Бежим, бежим! Быстрее! Я чаще переставляю ноги. Почти упираюсь плечом ей в плечо, чувствую рукой горячую, живую ладошку. Замечаю, что из-за ширмы локонов на меня смотрит солнце. И ещё у неё василёк в волосах запутался. Пахнет солнечным светом, горячей землёй и чистой кожей. — А где солнце? — она вертит головой, и сияющие волосы медленно подпрыгивают. Я смеюсь: — Да вот же оно! В тебе! Она тоже хохочет. Отпускает мою руку только затем, чтобы обнять, а потом вновь хватает за ладони и начинает хороводить. — Вандочка, смотри, мы ведь правда сестры! И я вижу, что так и есть. Свет льётся ото всюду, заливается в глаза и уши, но я продолжаю видеть её. Словно она больше и сильнее света, словно она его часть. Разливаясь по лугу, свет затапливает цветы, траву, наши ноги, и мы стоим посреди озера, как посреди солнца. Сверху белым-бело, снизу светло, отовсюду тепло. На её голове вдруг — венок. Я такие плела в юности, пышный, из охапки всех-всех цветов. И одуванчики, и ромашки, и лютики-цветочки, и ландыши… Она вдруг крепко меня обнимает. — Я уйду, но ты этого не заметишь. Очень-очень легко. Уйти — это не страшно. Это всего лишь войти в свет. Не расстраивайся и не плачь, хорошо? Я больше не хочу, чтобы кто-то плакал. И скажи, что я его очень люблю. Пусть он об этом вспоминает иногда, но никогда больше не грустит обо мне. Я всегда-всегда буду с ним рядом, но если буду только я — так нельзя. Понимаешь? Ты, конечно, всё понимаешь. — Почему мне нельзя с тобой? Я тоже хочу в свет. Я вдруг понимаю, что очень тяжёлая, что ноги проваливаются в землю и что я отбрасываю тень. Лиза снова обнимает меня. Цветы щекочут мне лицо. — Свет — это навсегда, понимаешь? Вам с ним ещё рано. Вы настоящие, тёплые. Вы живые! — Ты тоже тёплая! Она смеётся и гладит меня по волосам: — Глупенькая, это потому что ты держишь меня за руку! Вокруг нас только цветы и свет. Я крепко-крепко обнимаю Лизу и понимаю, что плачу. — Не плачь, — говорит она, и я перестаю. Слезы высыхают. — Всё хорошо, всё правильно. Я уйду, и вы этого не заметите. Просто солнышко выйдет, и всё. Не надо плакать, не надо скорбеть — я ведь в свет ухожу. Ты видишь, как тут хорошо. И одна я не буду. И твой Вова тоже не один. Я позабочусь о нем, обещаю. Знаешь, сколько я сказок сочинила для него? Про Ивана-царевича целый десяток. И про царевну Лебедь! Здесь сказки оживают. У неё будет такое платье, представляешь! С оперением! Перламутровое! И я всё-всё расскажу. И я всегда буду говорить, как ты его любишь. Пусти меня, Вандочка, мне пора. Она отпускает мою руку, и я успеваю последний раз схватиться за её пальцы. Лиза поправляет венок, широко и счастливо улыбается. — Знаешь, хрустеть яблоками у тебя дома было хорошо. Я об этом тоже ему расскажу. Скажу, что ты самая лучшая. Ты умеешь любить. — Я скажу ему, что с тобой всё хорошо. Она кивает: — Да. Со мной правда всё хорошо. Мы с тобой встретимся ещё: в свет приходят все. Вернее, в него возвращаются. Я не прощаюсь, Ванда. Свет льётся и льётся, от него исчезает всё, и Лиза, последний раз улыбнувшись, уходит. Она не оборачивается, не ворует взгляд на память. Я смотрю на неё, пока она совсем не растворяется в свете, пока не становится больно смотреть в лучи солнца. До встречи, Лиза. Я тоже не прощаюсь.

***

Воскресная праздничная служба закончилась. Я поставила свечки, а когда вышла из церкви, солнце облило всё вокруг ярким белым светом благой вести: жизнь продолжается. Я свернула на кладбище, привычным шагом вышла на дорожку и увидела Фандорина. Сердце у меня бухнулось, и пришлось перевести дыхание, прежде чем подойти к нему. И только вблизи я поняла, что стоял он у могилы Лизы. Скромная плита, печальные буквы:

Елизавета Александровна Фандорина,

урожденная фон Эверт-Колокольцева

1860 — 1876

Эраст молча приветствовал меня кивком. Я посмотрела на тихий, смиренный букет ландышей, и слезы завозились в глазах. Нетвердым голосом сказала: — Я даже не знала, что все эти годы она была так близко. — Б-близко? — переспросил Эраст. Я обернулась и вперилась трусливыми глазами в другую надгробную плиту.

Владимир Анатольевич Ранчин

1884 — 1886

Фандорин понял всё. Я опомнилась, положила на могилку тугую связку вербных веток с пушистыми сережками. — Он мечтал увидеть, как верба распустится. Она росла под окном. В выбранном мной грамматическом обороте не было место сомнениям: не увидел. Фандорин спросил негромко: — От чего он умер? — Дифтерия. — Мне жаль. Я кивнула. Не знаю, плакала ли я, но от света очень жгло глаза, и я часто моргала. Как будто сон никак не закончился, и вот-вот светом затопит это кладбище, оставив только нас с Фандориным. Будем ли мы отбрасывать тень? Благовест гудел в моей груди, словно эхом перекатывались колокола. — Я тогда зареклась. Если у меня были силы, а собственного сына спасти не смогла, зачем оно всё? Он ведь даже не приходил, я его не видела. Ни разу. Дети уходят иначе. И я какое-то время вообще никого не слышала — словно уши заткнула. А потом однажды утром просыпаюсь — а на подоконнике она сидит. Я не знаю, это была случайность или их там раздают специально, но она была такая хрупкая, много плакала, металась. И я медленно выхаживала её, а она меня. Отвлекала от моей боли. Она была мне как младшая сестра. Звон разносил благую весть: жизнь продолжается. Переливчатое, как речка, гудение колоколов наплавало на нас, и я чувствовала, как звук этот легко-легко давит на спину — не толкая, но поддерживая. Жизнь продолжается. — С ней теперь всё хорошо. — Я оглянулась, нашла взглядом его глаза и улыбнулась. — Она мне снилась. Лиза велела передать, что будет вас очень любить. Если будущее время можно использовать о тех, кто давно остался в прошлом. Фандорин кивнул. — Эраст Петрович, — я подошла ближе, комкая в пальцах неподходящие слова, но других у меня не было. — Спасибо вам. И храни вас Бог. — Вы нашли ответ? — вдруг спросил он, полукруглом обойдя все неловкости и очевидные недомолвки. — Что от вас останется в конце? Что-то осталось? Я опустила глаза: признаваться в собственном эгоизме и недоверии оказалось болезненно. Но день такой — говори правду. — Да… Мне всё казалось, что она заберёт часть меня с собой, а она оставила часть себя мне. Теперь меня втрое больше. Мельком перехватить взгляд и смутиться. Вспомнить просьбу, так и не озвученную, но явную, горящую в молчании ухода — ты живая, так люби. Не возлюби ближнего, но полюби его. За меня. За всех, кто любил его прежде. Меня и было-то втрое больше лишь потому, что это всё было её любовью. И любящие руки, и нежные губы, и подобревшее, потеплевшее сердце. Может, это судьба? Вместо прощания я поцеловала его в щёку. Так поцелуй не был снежным — будто на мгновение моих губ коснулся зимний ветер. Я глубоко вздохнула благостного звенящего воздуху. — Жизнь продолжается. Христос Воскресе. — Воистину Воскресе, Ванда.