Встреча

      Рёв мотора слышно очень далеко. По песчаной дороге, имеющей право так себя называть по факту наличия следов шин, несётся не первый и не последний за сегодня мотоцикл. Широкие шины рассчитаны на пустынную местность, что сейчас как нельзя кстати, какие-то части проржавели, трубы плюются чёрным дымом, пахнущим не самым качественным топливом. Сам вид байка, его помятый и изрисованный на несколько слоев краской из баллончика корпус, бак, рассчитанный на старое топливо, тяжёлый руль и мятые диски говорят о том, как много он повидал. Он верно служит своей хозяйке не один десяток лет и найти ему замену у его обладательницы нет ни средств, ни желания. Она полностью замотала лицо разноцветными тряпками с рисунками в стиле раста, плотно прилепила очки и едет уже полтора часа. До места встречи ещё далеко. К пассажирскому сиденью привязана сумка, в которой нехитрая провизия, часть денег и бутылки воды, завёрнутые в тряпки, чтобы вода не остывала слишком быстро. Весь вид женщины за рулём мотоцикла состоит из голых мест, загоревших под солнцем и различных платков, преимущественно тёмных. Кажется, что если потянуть за какой-то лоскут, то с неё спадёт вся одежда, а то и голова, ибо за тряпками она кажется горшком, обмотанным в лоскуты, расписанными вручную. Естественно, причиной такого внешнего вида является опыт жизни в пустыне — беречь надо в первую очередь голову. Опыт наверное лет эдак в двадцать, и то и больше. Она не привыкла праздновать свой день рождения, а документов у неё не спросят, из-за чего приходится записывать, какими именами и где она называлась. Не всегда настоящее имя так необходимо интересующимся людям, даже если они считают иначе. Она ведь делает вполне доброе дело, стражам порядка только меньше работы, раз невозможно найти Печку. Ей богу, её прозвали Печкой, за что такое унижение? Печка, Хлебная, всего пару десятков раз воровала муку со складов и продавала поселенцам, почему сразу Печкой-то величать?       Полуденное солнце обжигает и без того выгоревшую кожу до пузырей. Но в дороге под ор мотоцикла это незаметно. Песок разлетается везде, благодаря нехитрому наряду можно не отплёвываться как лошади. Время от времени женщина проверяет рукой котомку на заднем сиденье, если ландшафт вдруг оказался слишком холмистым и приходится подлетать на байке, от чего старое железо неодобрительно грохочет.       Где-то через час скорость снижается, виднеются редкие постройки. Молясь, чтобы не встать посреди, уже считай, улицы, мотоциклистка заезжает на пригорок и ведёт транспорт к постройкам. Двухэтажные домишки, навесы из говна, палок, брезента и покрышек, землянки с набросанным в качестве крыши всяким мусором: всё, пригодное для мало-мальского укрытия человека, является домом. Главная улица с более-менее домами, даже обмазанными глиной, десяток лачуг, пешие тропинки за холмы, несколько извилистых дорог к стоящим в небольшом отдалении от главных зданий домам, блошиному рынку и свалке — вот тебе и весь город. Ей нужно на свалку.       Медленно она проезжает по улице, чтобы не раздавить детей, свободно бегающих в завёрнутых штанишках или в одних трусах, бесчисленных кошек и крыс. Главная дорога обрывается там, где заканчивается покрытие из щебёнки, и снова начинается просёлочная дорога с ответвлениями в разные стороны. Байк поворачивает направо.       Ещё несколько минут тряски, от этого начинает болеть копчик. Рынок. Уже вторая половина дня, людей немного. Опять поворот направо, рынок стоит вдоль дороги. Метров сто прямо, потом налево. Там сидят люди на расстеленном брезенте и продают либо просто что попало, либо еду. Радуйся, поселенец, что у тебя есть коза или верблюд, тебе явно есть, на что кормить своих детей. Особняком держатся продавцы скотины. У кого-то цыплята сидят в деревянных ящиках, у кого-то, с гордостью восседающего на канистре, сидят по клеткам или по перевёрнутым ящикам поросята. Эти люди явно не знают хлопот, их лица здоровее, а спины прямее. Иметь хряка-осеменителя или быть с его обладателем в хороших отношениях настоящий подарок судьбы, из-за чего даже странно, что фермеры не спешат ощениться сами.       Байк уже ведётся ногами. Цель мотоциклистки — свалка, которая находится за бетонной стеной, вдоль которой расселись продавцы муки. Её ждут.       Свалка представляет из себя настоящий кладезь строительных материалов, такое не во всех городах есть. Убитые в металлолом машины, жестяные канистры, бочки, покрышки: остатки прошлой жизни. Кто-то жил хорошо до войны, кто-то начал жить после, кому-то не жилось хорошо во все времена. Всегда приходилось бегать от законов, сначала в компании, а потом и в одиночку. Женщина на мотоцикле заезжает за ворота и осматривается. Поодаль, на перевёрнутой набок бочке сидит мужчина. На его голой спине пятна от солнечных ожогов, длинные волосы с рыжинской выгорели на солнце, он сидит, ссутулившись, рассматривает расписанный баллончиками бампер. Она снимает лоскутный шлем с очками, обнажая пепельный ёжик, оставаясь в тонкой накидке на голое тело и длинной широкой юбке, достаточно поношенной, на которой цветными мелками вырисованы листья конопли. Мотоцикл она ставит очень аккуратно и медленно. Кто бы мог подумать, что как в песне, двадцать лет пролетят так быстро. -Как жизнь молодая? — она подходит вплотную к сидящему на ржавой канистре. -Молодая? Господи, зачем так льстить человеку на старости лет, — хрипит загорелый и щуплый мужчина в ответ, поворачиваясь, — Едрить ты сексуальная стала, — и улыбается, обнажая пожелтевшие зубы. -И ты говоришь что-то про лесть? — с довольным видом она садится рядом и принимает такое же сгорбившееся положение, складывая на коленях загоревшие руки. -У нас осталось всего двадцать минут. Этого мне хватит, чтобы ты простила меня? -Я давно уже простила. В конце концов, прожить ещё одну жизнь, это просто охуенно, — она раскачивается на бочке и задирает голову, закрывая глаза под солнцем, — Эти суки прозвали меня Хлебной печкой, потому что я таскала муку. Жрать-то надо, что я сделаю. -А что с Бергером? -Так помер же, кого, ему же сорокет тогда был. Года четыре наверное назад заболел, видать, воспаление лёгких, да и помер. Жалко, конечно, было хоронить. Как батя был, — она вздыхает. -А ты Карлина помнишь, бомжа, который мне подвал открыл, чтоб я на трубах погрелся? Картошку ещё занимал у вас, когда вы в Монике жили. Недавно помер. Здоровенный был мужик, бык просто. У меня после вылазки в ночь сопли пузырями, а он в колодец свалился и даже не кашлял. Удивительный дядька, я тебе серьёзно говорю.       Общие глубокие вздохи. Слившиеся с уже почти прожившими свои жизни людьми молодые люди не могут подобрать слов, чтобы передать всю жизнь, со своими трагедиями, радостью, рутиной и потрясениями. Не хватит времени, чтобы рассказать двадцать лет побегов, укрывательств, жизни в таком нестабильном мире, убитом людьми-придурками. Неважно, бросаются ли бомбами демократы, консерваторы, религиозные фанатики, коммунисты, анархисты: люди просто конченные придурки, которым бесхребетная мать в детстве даёт уверенность в их превосходстве, достаточного для вершения судеб. А неисправность портера превратила Оксану и Дункана в песчинки в бесконечной пустыне, которая зависит от общей паутины сознательного и бессознательного безумия. Жизненные случаи будут всплывать у них постепенно, за разговорами на кухне за чаем с дешёвыми вафлями или слоеными язычками с сахаром. И постепенно они расскажут друг другу, как жили в этой пустыне бедности, разногласий и анархии. А пока им нужна тишина, через столько лет, наконец-то в компании друг друга.