Пьяные губы Олларии

      Как ни странно, в этот раз Ворон вовсе не собирался лететь против ветра — а именно, противоречить приказу Сильвестра. Но когда на площади осталось шестеро унаров и один из них смотрел в никуда глазами цвета грозового неба и явно думал о том, что его вот-вот с позором отправят домой, сердце Первого маршала не выдержало. Чем удивило не только окружающих, но и его самого.       Мальчишка вызывал сочувствие. Выглядел он нездоровым, тощеватым и очень независимым. Высоко задранный нос как будто заявлял: вы несправедливы, а я хоть и побежден, но не сломлен.       Близнецы-бергеры переглянулись между собой и одновременно взглянули на Окделла. Алва сразу узнал эту посадку головы и особенно взгляд. Эгмонт смотрел очень похоже. Впрочем, в отличие от сына, он признал поражение, потому и согласился на дуэль.       Маршал понимает: вот сейчас все закончится и этот независимый, гордый мальчик отправится в свой забытый всеми богами Надор. И там загнется от тоски, нищеты и безысходности. Если доедет. Или поедет с Катершванцами в Торку, они переглядывались очень многозначительно.       Алва произносит традиционные слова и словно слышит себя со стороны. Каких кошек он делает?! Юноша произносит присягу, вскидывает глаза на своего врага — и монсеньора с этого момента, — и Ворон понимает: хотел убить, но почему-то не смог.       В особняке быстро выясняется, отчего у юноши такой больной вид. Рокэ не впервые довелось чистить воспалившуюся рану, и он впечатлен стойкостью молодого герцога. Ни звука не издал, не отвернулся; только сжимает челюсти так, что, казалось, зубы вот-вот раскрошатся.       День за днем Рокэ Алва наблюдает за своим оруженосцем. На него с завидной регулярностью сыпятся самые разные неприятности. Он идет мимо них, даже не замечая. Можно было бы списать это на слепоту и недалекий ум юноши, но его суждения о давно прошедших битвах вполне здравы и совершенно не пахнут замшелыми идеалами пресловутых Людей Чести.       Он регулярно ходит к кансилльеру и возвращается с лицом человека, жующего полынь. Однажды Рокэ не выдерживает и спрашивает:       — Юноша, что за истории рассказывает вам граф Штанцлер, что у вас от них лицо перекошено весь день? Мне даже как-то обидно: я ваш кровный враг, но меня такими взглядами вы не награждаете.       — Эр Рокэ, я сам удивлен тем, что, оказывается, вовсе не вы мой настоящий враг. Господин кансилльер очень хочет подложить меня к вам в постель. Полагаю, для того, чтобы впоследствии скомпрометировать этим фактом нас обоих. Он очень старательно боится того, что вы можете меня, по его выражению, «развратить». Что само по себе показывает, что граф считает меня слепым идиотом, неспособным смотреть глазами и думать головой. Вы ни разу не посмотрели на меня с интересом. Поверьте, я знаю подобные взгляды — лет с четырнадцати ловлю их на себе. И кстати, как раз Штанцлер смотрит очень… непристойно.       Окделл выдыхает — это самая длинная его речь за все время службы. И заканчивает:       — Ненавижу эту старую больную крысу! И кошечку тоже.       Алве не надо пояснять, кого Ричард имеет в виду под «кошечкой». Слишком много в голосе яда, чтобы усомниться: Ее Величество не нашла в юном Окделле верного рыцаря и поклонника. А экспрессия, которой он не ожидал от уроженца Севера, заставляет его улыбнуться.       — Обещаю, я никому не расскажу об этой тайне.       Мальчик улыбается в ответ. И Рокэ понимает, что эта улыбка его губит.       Она как солнце, что растапливает снег весной. Как легкий бриз с моря в гранатовой роще. Как аромат жасмина, шлейфом тянущийся за красавицей…       Улыбка меняет лицо Ричарда до неузнаваемости. Он выглядит не волчонком, которого забрали в дом и пытаются сделать из него собаку, а юношей-полубогом из какой-нибудь древнегальтарской поэмы. Лукавым, обаятельным… и обольстительным. Черты лица, которые ранее казались грубоватыми, обретают силу и выразительность. Глаза похожи не на свинец, а на серебро.       Добивает же Рокэ то, как Дикон сдувает отросшую челку с глаза…       Кошкин Штанцлер! Ладно, но какого Леворукого он сам влез со своим вопросом?! Ну ходил себе мальчишка хмурым и ходил. Никого не трогал, гадостей не говорил и не делал. Был никаким. Как теперь вернуть то равнодушие, с которым скользил по нему взглядом?       Алва раздавлен свалившимся на него чувством. У него нет будущего, с какой стороны ни погляди. Романы между мужчинами случаются, но какими же заканчиваются скандалами, когда связь выплывает наружу. А между Алва и Окделлами вообще… все очень сложно. То, что Ричард ненавидит кансилльера сильнее, чем человека, лишившего его отца, иначе чем чудом не назовешь. Но любая попытка облечь чувства в слова будет воспринята как оскорбление, особенно с учетом строгого эсператистского воспитания в Надоре. Терять то доверие, которое ему сегодня выказал Окделл, категорически не хочется. А оно будет потеряно, как только Ричард поймет, что желание «старой больной крысы» очень даже выполнимо.       Представлять взгляд юноши, понявшего, что эр его хочет, просто страшно. И от осознания этого становится еще страшнее.       Первый маршал взбешен. Первый маршал… влюблен?       Ох, не стоило Окделлу улыбаться…       С этого дня Рокэ кажется, что юноша улыбается ему постоянно. Он старается как можно меньше встречаться с ним, но мальчик приходит вечером сам под предлогом, что ему необходимо оправдывать свое существование как оруженосца хотя бы в собственных глазах. А у монсеньора не хватает воли его выставить.       Ричард наливает вино. Сначала из бутылки в кувшин, затем из кувшина в бокал. Алатский хрусталь в этих больших руках кажется особенно хрупким, но они держат крепко и осторожно. Так бы эти руки обнимали? Крепко и осторожно?       Рокэ отводит взгляд от рук только для того, чтобы встретиться с глазами Ричарда.       В его глазах — понимание и разрешение. Он не просто смотрит на своего монсеньора — он видит его. Видит неравнодушие. И в его взгляде сквозит не меньшее. Он не улыбается сейчас, но не становится от этого менее желанным. Даже наоборот: понимание делает его особенно привлекательным, придает его образу глубину и смысл. Рокэ увлечен не красивой куклой — он увлекся личностью, интересной и неоднозначной. Очень юной личностью.       — Окделл, не смотрите на меня так. Вы ни кошки не понимаете, что бы там себе ни навоображали.       — Конечно, эр Рокэ, как вам будет угодно.       Насмешливое согласие словно говорит: «Хорошо-хорошо, я сделаю вид, что согласился с вашим решением». А взгляд говорит: «Я не отступаю, я передислоцируюсь».       «Все-таки мальчишка — прирожденный военный!» — думает Алва с удовлетворением.       Эти вечера с вином, гитарой, песнями на кэналлийском, в которых Рокэ изливает и свои чувства, и свою тоску, становятся привычными. И каждый вечер Ричард отвоевывает себе чуть больше Рокэ. То обращение на ты, то возможность присесть на ковер и привалиться к креслу у ног Алвы… То обращение «Дикон».       И каждый вечер Алва напивается чуть сильнее. Потому что нет сил испытывать все это на трезвую голову.       Увлечение Окделлом никуда не девается, лишь растет. Невозможность взаимности — факт. То, что мальчишка себе придумал, все его заигрывания — вряд ли нечто большее, чем проверка на прочность. Если не тонкая игра, которую он ведет с подачи якобы ненавистного Штанцлера.       А ведь это может быть правдой. Все, кого он любил, либо погибали, либо предавали. А чувство, схожее по силе, он испытывал, пожалуй, только к Эмильенне. Да и то, учитывая его возраст и притворство девицы, не было ли то чувство лишь тенью того, что он испытывает сейчас?       Окделла отослать! Выдумать поручение и услать его на какую-нибудь из границ. И пусть его там пристроят к делу!       Но наступает вечер, юноша наливает вино, гитара сама ложится в руки… И наутро все оказывается по-прежнему.       Спустя декаду в один из таких вечеров Ричард снова сидит на полу у его ног. И рука словно сама по себе оказывается в волосах юноши. Перебирает их, наслаждаясь этой невинной лаской, пропускает сквозь пальцы. И когда ложится на подлокотник, свесив кисть, чувствует, как к ней прижимаются горячие влажные губы.       Они не сделали ничего плохого! Эр покровительственно потрепал волосы своего оруженосца, оруженосец еще раз выразил преданность своему эру.       Но встретившиеся взгляды говорят иное.       «Решайтесь, монсеньор, иначе я все сделаю сам!» — заявляет нахальный взгляд Окделла.       «Юноша, не нарывайтесь. Я вам не по зубам, да и вообще к кошкам эти сантименты», — пытается солгать глазами Алва.       — Налейте-ка мне еще, Ричард, и прикажите принести еще вина.       — Эр Рокэ, надо ли?       — Не наглейте, юноша, вы не мой папенька и даже не Хуан.       Сказано намеренно грубо, с целью обидеть и оттолкнуть. Но кошкин Окделл только криво усмехается и дергает за шнур вызова прислуги.       Алва напивается… в хлам, в дрова, как сапожник. И все это еще слабо сказано. Только в таком виде у него не болит за ребрами, когда он смотрит на Дикона.       Дикон, мальчик… Впрочем, какой он мальчик?! Юный мужчина, с хитрецой, очень неглупый, с хорошими рефлексами. Двигаться не умеет — так его никто и не учил. Зато как он умеет играть глазами! Опускать ресницы, чтобы тотчас взмахнуть ими; скосить взгляд, чуть прищурившись… Куда там эрэа! О, что-то говорит!       — Ддии-к-оон… помедлннее… я пьян? Я не бываю пьян! Что ты говриишь?       — Я говорю, — Ричард говорит медленно и раздельно, чуть повысив голос, — что вы надрались, как мое гербовое животное. Обнимите меня за шею, я отведу вас в спальню. Иначе вы заснете в кресле, и утром у вас будет не только похмелье, но еще и судорога.       Алва охотно закидывает руку на плечо оруженосцу. Тот вынимает его из кресла, и тогда он обнимает его и второй рукой.       — Дикон, ты знаешь, какой ты красивый? И умный. Я, знаешь ли, редко говорю такие вещи. Но тебе можжно… Ты ведь не скажешь никому, правда? Мммм… какие у тебя волосы… — зарывается в кудри над шеей обеими руками. Какое счастье сказать вслух то, что гложет уже несколько недель!       Но, кажется, предмет нежных чувств не впечатлен.       — Знаете, эр Рокэ, вы бы лучше такое говорили, когда трезвый. Я, может, и рад бы поверить, да больно вы… сам не свой. Держитесь крепче, отнесу вас в спальню.       Не верит? Его мальчик ему не верит! Это же неправильно, это необходимо исправить.       Рокэ держится крепко, всем телом прижимается к Дику. И в тот момент, когда тот вздрагивает от неожиданности, прижимается губами к его губам.       — Эр Рокэ, вы уверены? — у мальчишки сел голос, глаза стали черными от расширившихся зрачков, а тело слегка вздрагивает, как у коня, стремящегося сорваться с места в галоп. Юноша явно возбужден не меньше!       — Ни в чем не уверен, но хочу всего и сразу!..       И на Рокэ обрушивается шквал страсти и нежности. Его целуют в губы, в щеки, в глаза. Снимают одежду и целуют во все открывающиеся места. А потом к нему прижимается такой же голый и очень горячий Дик.       — Дикон, обниматься голыми намного приятнее, знаешь? — Алва гладит бархатистую кожу юноши, прижимается губами к середине груди — там, где бьется сердце.       — Подождите, монсеньор, это только начало… — в голосе Окделла, кроме нескрываемого желания, звучит что-то еще, что-то граничащее с порочностью.       — Какой ты нескромный, — хихикает Рокэ. — Мне нравится. Что же будет дальше, если это начало?       Должно быть, он действительно пьян в стельку, если позволяет себе подобные вопросы. Но руки и губы Ричарда вытворяют совершенно невообразимые вещи, и все остальное перестает иметь значение.       Ричард умеет доставлять удовольствие. Рокэ в жизни не стонал от страсти, как бы ни была горяча дама. Сейчас же он не в силах удержать стоны. Дик ласкает его точно так, как он хотел бы быть обласкан; целует там, где это всего необходимее, так, как хотелось всегда.       — Какой же ты хороший… — слышит Алва свой шепот. — Еще, прошу…       Рокэ кончает с криком от рук и рта Дикона. Ему кажется, что он немножко умер в этот момент и воскрес немножко другим. Счастливее и свободнее, видимо. Хочет рассказать об этом открытии возлюбленному, но засыпает раньше, чем произносит хоть звук.