Пьяные губы Олларии

Утро встречает его похмельем и отваром горичника. После того, как головная боль отступает, в теле обнаруживается истома, какая бывает после хорошо проведенной ночи с женщиной. Но Алва не водит женщин к себе, никогда. Ни разу в жизни. Тем не менее в постели недвусмысленное пятно. В памяти всплывают обрывки сна, который он видел ночью. Ему снилось, что Ричард каким-то дивным образом оказался в его постели, они оба были нагими и Дик ласкал своего эра до полной разрядки последнего. «Дожили, — хмыкает про себя Рокэ. — Уже смотрю непристойные сны с оруженосцем в главной роли!» За завтраком Окделл выглядит необычно. Похоже, что перебрал вечером он не в одиночестве. Ричард смотрит пристально, словно пытается что-то разглядеть в своем эре. — Юноша, вы сейчас взглядом во мне дыру просверлите. Хотите что-то сказать — прошу. Можете ни в чем себе не отказывать. — Нет, монсеньор, все хорошо. Простите за невежливость. Точно на что-то обижается. Не «эр Рокэ», да еще и извинения… — Ричард, если я вас вчера каким-то образом оскорбил, то не помню этого. Вчера, на удивление самому себе, я изрядно хватил лишнего. Хотите, чтобы я принес извинения? Это вряд ли возможно, но вы хотя бы скажите, чем я вызвал такую обиду в ваших глазах? — Если вы не помните, значит, не о чем и говорить, — подводит черту под разговором Окделл. Через несколько дней Алва замечает две вещи. Ричард стал меньше улыбаться и вообще выглядит почти несчастным, а еще к нему стало тянуть с невыносимой силой. В памяти постоянно возникают картинки того «мокрого» сна, в котором он отдавался на милость рта юноши и получал от этого немыслимое удовольствие. Но следом приходят и другие мысли. Например, о том, что лучше пусть Ричард дуется и злится, так безопаснее для них обоих. Дик не предаст и не умрет, а Рокэ не будет предан и сломлен. А еще о том, что если об их с Диконом взаимном влечении станет известно хоть одной кошке, Штанцлер состряпает из этого сплетню еще вкуснее, чем про несчастного Джастина. И тогда Мирабелла тоже захочет избавиться от опозорившегося сына, вступившего в постыдную связь с кровным врагом. И даже неважно будет, что враг при этом занимал отнюдь не лидирующую позицию… Спустя неделю после знаменательной пьянки Алва ловит себя на том, что не может даже просто спокойно смотреть на юношу. Какие тренировки, какие вечера с гитарой, когда хочется просто обнять, заглянуть в глаза и сказать: если хочешь — я твой. И поэтому Алва отсылает Ричарда вечерами, оставаясь наедине со своими желаниями. Ни вино, ни гитара не спасают. Рукоблудие на восхитительные образы из сна помогает совсем ненадолго. Но все равно, все равно… Так надо. Это правильно. Держаться от мальчика подальше. Не ставить его под удар, не оказаться причиной его бесчестья и смерти… Все идет отлично (конечно, нет, но притворимся), пока не срывается Окделл. Вместо того, чтобы послушно отправиться к себе, когда в очередной раз монсеньор не пускает его на порог кабинета, он входит и едва не захлопывает за собой дверь. — Эр Рокэ, что происходит? Я понимаю, не понравилось вам со мной. Обидно, но с кем не бывает. Зачем тогда такими голодными глазами на меня смотрите? А если хотите — почему прогоняете каждый вечер? А потом играете так, словно хотите под благовидным предлогом струны порвать. Я ничего не понимаю! Что я сделал не так, что вы больше не желаете меня даже видеть, не говоря о чем-то большем? Рокэ слушает эту гневную и отчаянную речь и постепенно начинает понимать. Ричард в постели ему не снился. Все было по-настоящему, и Дикон действительно доставил удовольствие, как и хотел. Тогда получается?.. Он решил, что не понравился Рокэ? — Дикон, подожди. Ты спрашиваешь о той ночи, когда я упился вусмерть? Так я ни кошки не помню! Мне приснилось, что мы с тобой были в постели и это было невозможно хорошо, до стонов, до криков. А теперь ты говоришь… Было наяву? Ричард хмуро кивает. — И ты расстроен тем, что думаешь, что я не хочу повторения, потому что мне не понравилось? Снова кивок. — Так вот, мне понравилось, я все эти дни забыть не могу этот сон и тебя в нем. Но нам нельзя быть вместе, ты же понимаешь, почему. Дик отрицательно качает головой, потом кивает, а потом все же говорит: — Понимаю, конечно, но вовсе не собираюсь соглашаться. Если вы боитесь, что меня убьют, как Джастина Придда, то это вряд ли. Как бы матушка меня ни возненавидела, а отдавать добровольно Надор Ларакам она не захочет. Если думаете, что наши имена станут трепать по всем салонам, гостиным и подворотням — что так треплют, что эдак. Уж лучше, как говорится, грешным быть, чем грешным слыть. Так что я очень хочу снова отнести вас в спальню, раздеть и ласкать. И мечтаю о том, чтобы вы не заснули до того, как мы с вами займемся любовью. По-настоящему. От этих слов Алве становится жарко, несмотря на то, что камин почти погас. Он не может выдавить ни слова от неуместного смущения и только протягивает руку своему… любовнику? Без сомнения. Ричарду хватает этого жеста, чтобы подойти, поднять из кресла и обнять так, словно хочет спрятать всем телом, укрыть собой, загородить от всего внешнего мира. Защитить. Да, он младше больше чем вдвое. Едва вышел из детства. Но в нем столько внутренней силы, что Рокэ верит: да, он может защитить. Они могут защищать друг друга. И кто тогда им может угрожать? Никто! Сейчас он не пьян и может видеть, чувствовать и осознавать все происходящее. И от этого становится еще слаще. Ричард не просто красив. У него фигура гальтарской статуи, стройная и сильная. Он еще вырастет, раздастся в кости, наберет мышечной массы и станет высоким и мощным. Настоящим северным воином. Таким, каким не дали стать его отцу. И он не предаст. Внезапное понимание, что да, в этот раз все будет хорошо, никто никого не предаст и никто не умрет, срывает все тормоза. И когда Дикон целует его, он сам подставляет и губы, и шею, и плечи. И сам целует везде, где дотягивается. Мысль о том, что он не первый мужчина, который оказался с юным Окделлом в постели, неприятна. Опыт чувствуется в каждом уверенном поцелуе, в каждой ласке, попадающей точно в цель. Ревновать к прошлому смешно, но Алва решает: надо будет спросить, кто научил его быть с мужчиной. Самому же ему становится неловко от своей — смешно сказать! — девственности в гайифской любви. Какие бы однополые связи ни приписывали Кэналлийскому Ворону, все они только слухи, не подкрепленные реальностью. Зато теперь реальность превосходит все самые разнузданные сплетни. Рокэ Алва вот-вот отдастся своему оруженосцу! Пожалуй, в какой-то мере это… беспокоит. Даже теорию любви между мужчинами он знает более чем поверхностно. Оруженосец, как и обещал, относит его в спальню, раздевает неторопливо, попутно раздевается сам. Вещь с любовника — вещь с себя. Накрывает Рокэ собой сверху, притирается членом к члену, ласкает оба одновременно, пока губы дразнят по очереди соски, внезапно оказавшиеся ужасно чувствительными. Снова целует в губы. Пока Рокэ нравится, но он понимает, что это не все. Дальше будет… как бы сказать понейтральней… проникновение, и чего от него ждать, у него нет ни малейшего понятия. Юноша спускается поцелуями все ниже и, наконец, обхватывает губами заждавшийся член. Рокэ смотрит и не может насмотреться на выражение блаженства на лице Дикона. Как будто у него во рту что-то невесть какое вкусное. Но Дику незачем притворяться, его ведь никто не просил и не заставлял… Он не доводит свое сладкое издевательство до конца. — Перевернись на живот, — шепчет почти в самое ухо. — Хочу приласкать твой зад, мечтаю о нем с той ночи, о которой ты забыл. Как же Алве нравится эта прямолинейность. Хочешь чего-то — скажи вслух. Не надо разгадывать намеки, томные вздохи и труднообъяснимые телодвижения; а если еще и неправильно угадаешь — обида, и изволь извиняться с помощью подарков. Довести женщину до оргазма не очень сложно, а вот до удовлетворения… бывает проблематично. Но поворачиваться вверх спиной не хочется. Спина у Рокэ некрасива. Шрамы. А для Ричарда ему хочется быть самым лучшим. Идеальным. — Хорошо. Задуй свечи. Ричард задувает половину. В спальне сумрачно, но не темно. — Хочу видеть тебя, — объясняет Дикон. — Не против? — Против. Не хочу твоей жалости. — Ты про свои боевые отметины? Я видел их. Они вызывают не жалость, а восхищение твоей стойкостью и желание убивать. Но я абсолютно уверен, что никто из тех, кто оставил след на твоей спине, не остался в живых. Так что мне уже некому мстить. Я хочу целовать каждый твой шрам. Прослеживать языком от начала до конца. Сначала снизу вверх, потом — сверху вниз. Или наоборот. Если ты позволишь. Рокэ позволяет. Оказывается, грубые на ощупь рубцы оказываются очень чувствительными к ласке. И очень скоро он уже извивается от нестерпимого удовольствия, желая выползти из кольца рук, удерживающих мягко, но крепко. Впрочем, понимает он, если бы действительно хотел избавиться от объятия, юноша отпустил бы. — Приподнимись… Под бедра ему подсовывают подушку. А потом — еще одну. И он оказывается лежащим с вздернутым задом, открытый и доступный. Одновременно ожидающий чего-то неприятного, возбужденный этим ожиданием и полный надежды, что будет больше хорошо, чем плохо. Дик целует прямо в ягодицы, и Рокэ рад, что может уткнуться лицом в простыню. Потому что он краснеет от такой непритязательной и ужасно интимной ласки. А уж когда юноша прижимается ртом прямо к отверстию… Бесстрашному и бесстыжему Ворону хочется заскулить и уползти куда-нибудь в темный угол. Чтобы никто не видел, от чего ему так хорошо. — Масло, которым ты мажешь лицо после бритья, где оно? — голос Ричарда хрипит от возбуждения, и совершенно непонятно, как он еще держится. — Флакон рядом с кувшином для умывания. На анус капает прохладой. — Не хочу, чтобы тебе было больно, — говорит Дик перед тем, как проникнуть скользким пальцем в тугое колечко входа. Растягивает долго и обстоятельно, то и дело цепляя внутри какое-то особое место, от прикосновения к которому все тело пронизывает острое удовольствие. И хочется все больше и больше. Второй рукой гладит спину, поясницу, зарывается в волосы на затылке. Кто мог подумать, глядя на тощего больного мальчишку в Фабианов день, что через несколько месяцев под ним будет стонать от наслаждения аж Первый маршал. Хихикнув про себя, Рокэ старается вернуться к ощущениям, которые в какой-то момент перестали захватывать его целиком. Оказывается, это Дик убрал пальцы из его зада. Рокэ смотрит через плечо, как масло льется в широкую ладонь, как эта ладонь проходится по всей длине члена, крепостью соперничающего с самими камнями. Ричард большой и здесь. Во всяком случае, явно несколько крупнее самого Рокэ. — Не зажимайся и дыши, — просит Дикон. Алва старается выполнить эту просьбу, но тело словно не хочет подчиняться ему, само напрягается и задерживает дыхание. Тогда на помощь приходит железная воля Кэналлийского Ворона, с которой он пресекает все реакции глупого организма на опасность. Здесь нет врага, здесь только он и его Ричард Окделл. Который входит медленно, осторожно. Ощущения болезненно-распирающие, но терпеть можно. Дик начинает двигаться, только когда боль утихает. Наверное, он понимает это по окончательно расслабившемуся телу. Двигается неторопливо, то мелко, то плавно и глубоко, явно старается попасть по тому чувствительному месту. И ему наконец удается. С этого момента Рокэ уже трудно следить за происходящим. Все в мире оказывается сосредоточенным внутри его зада, в котором двигается вперед и назад Окделловский клинок. Хочется одновременно насадиться на него посильнее и потереться своим возбужденным и требующим внимания членом о подушку. Трение не приносит облегчения — подушка слишком мягкая. Тогда Рокэ берет себя в руку и ласкает в такт движениям Дикона. Буквально через пару секунд его ладонь накрывает большая рука юноши. Со словами «Я помогу» он круговыми движениями пальца ласкает верх головки, уздечку и отверстие уретры. Рокэ кончает первым, и Ричард выскальзывает из него, чтобы несколькими движениями довести до оргазма себя. Когда они сами и постель приведена в относительный порядок, Рокэ лежит в теплых объятиях своего юноши, а сам юноша с тихой нежностью перебирает вороные пряди волос, вспоминается, о чем хотел спросить. — Ричард, надо признать, ваши умения очаровывают и делают вас для меня бесконечно привлекательным. И мне не с чем сравнивать, но я предполагаю, что даже для опытного гайифца вы были бы прекрасным любовником. Удовлетворите же мое любопытство, поведайте о том или тех, кто научил вас так тонко чувствовать партнера и знать, как доставить ему удовольствие? Смех рождается где-то в глубине грудной клетки, сейчас, лежа ухом на груди, Алва слышит, как это происходит. Когда смешок вырывается наружу, Дикон отвечает: — Думаю, монсеньор, эту тайну я унесу с собой в могилу.