Russian Ballerina

«Время для искусства и время жить — порой этим двум не суждено дружить» Michelle Gurevich©

«Увидеть Париж и умереть», — так вроде говорил Илья Эренбург?* Как бы то ни было, сейчас, вот именно сейчас, прекрасным тёплым утром, наполненным запахом намазанных персиковым джемом тостов и кофе, Хёнджин хотел умереть. Умереть от злости и несправедливости, которые приехали вместе с ним в Париж. Минуту он смотрел на открытую дверь балкона, что выходил на шумную улицу. Жизнь текла своим чередом. Там и тут слышались голоса, обсуждающие новый фильм, соседей с шумными детьми, налоги и ещё кучу всякой, как кажется Хёнджину, ерунды. Он закрыл глаза, ловя прикрытыми веками лучи июньского солнца. Лаванда в вазе цвета бедра испуганной нимфы приятным ароматом окутывала кухню. К реальности стоило вернуться, поэтому Хёнджин раскрыл глаза, пододвигаясь ближе к стеклянному столу. — Нет, ну ты вообще видел, что они пишут? — Он с характерным звуком расправляет французский выпуск "Комсомольской правды" и делает щедрый глоток кофе. Читает вслух, чтобы собеседник мог в полной мере услышать всё, что он думает об этой статье.

«Не нравится — поезжайте отсюда!»

"Недавно нашим журналистам стала известна поразительная выходка двух русских студентов балетного училища. Звёзды советской эстрады стали всё чаще практиковать эмиграционные выезды из страны, но откуда деньги на это взялись у студентов? Как утверждают сами артисты, для выезда существует целый ряд причин, в который входит как выяснилось не только развитие русского искусства за рубежом. «Зазвездились!» — утверждает руководитель московского балетного театра имени С.В. Как выяснилось, существует ещё одна долгоумалчиваемая причина, по которой наши артисты эмигрируют. Многих из них стал интересовать вопрос однополого бракосочетания, что в нашей стране недопустимо и является невозможным. «Вы представляете себе вот с этими людьми пойти на войну в окопы? Что вы будете делать — на солдате лежать? Винтовку вставлять в задницу? Их слабости не позволяют защищать страну, они заняты другим. Они думают как себя ублажить!» — заявил российский музыкальный продюсер И.П. Одними из таких недо-артистов, решивших покинуть Родину ради заключения неоднозначного союза стали двое индивидумов......"

***

Плие, батман тандю жете, плие, батман тандю... Кажется ещё немного и деревянный, блестящий на утреннем солнце станок треснет под рукой Хёнджина. В классе гуляет утренняя прохлада вперемешку с осадочным туманом. Все окна открыты, чтобы была возможность проветривать помещение, а день сегодня обещает быть долгим и жарким. Хёнджин глубоко вздыхает, расслабляя руку, делает её как просит хореограф «воздушной». Взглядом окидывает класс, полный сонных лиц. Видит настоящее отношение некоторых танцоров к «своему» делу. Детей с отнятым детством, которые могли быть инженерами, химиками, художниками, боксёрами, могли сейчас спать после долгой пьянки с друзьями, но по итогу, как и он стоящих напротив лаковых брусьев. Он ненавидит разминку на классике. Ненавидит посеревшие балетки, подписанные двумя буквами костюмы, которые вечно теряют своих хозяев, мандраж перед спектаклями, куллерную воду, которую он вынужден литрами глотать во время антрактов, репетиции по 6 часов в день и... — Гуревич! Чего там телишься? Глухих повезли? — Его фамилия. Двойная фамилия, единственная часть которой оглашает академию, когда кто-то хочет позвать Хёнджина. Гуревич. Вот что он ненавидит больше всего. Он не вздыхает так сокрушительно, как ему хотелось бы, ибо только суицидник в присутствии Ольги Юрьевны мог показать своё "не боевое" настроение. Поэтому Хёнджин секунды на две закрывает глаза и, повернувшись в пол оборота к преподавателю, спокойно говорит: — Да, Ольга Юрьевна. Простите, я прослушал. Женщина награждает его сузившимися от недовольства зрачками. Она стоит уперев руки куда-то в район карманов олимпийки, нервно притопывая носком своей джазовки по паркету. — Я думаю отдать вам с Кариной ведущие роли в "Лебеде". Хёнджин ёжится. Вот чего и следовало ожидать. Он чёртов сын своих родителей, а если быть точнее: сын Анны Гуревич, примы балерины, заслужившей народное признание и великого корейского балетмейстера Чжун Хвана. Оба родителя были сильными, независимыми и упёртыми, как бараны. Отец настоял на своей фамилии, мать - на своей. Каждый из них считал, что его фамилия более востребована в мире искусства, поэтому и родился у них Гуревич-Хван Хёнджин. И раз уж материнская фамилия стояла в свидетельстве о рождении на первом месте, то отец настоял на корейском имени. Его будущее было известно задолго до рождения, ведь судьбу его пророчили все те, кто был в курсе того, что Анна и Чжун хотят такого же великого жизненного пути, связанного непременно с балетом для своего сына или дочери. Девушка у станка по другую сторону балетного класса сделала вид, что до сего момента не держала ушки на макушке. Обернулась она резко, вперилась острым взглядом — иглой в Хёнджина. Тугой пучок чёрных, как копоть волос, делал её и без того кошачьи глаза ещё более хитрыми. Она прищурилась, чуть прикусив нижнию губу, но затем сразу расплылась в торжествующей улыбке. Карина определённо ждала этого. И не зря. Хёнджин был готов руку на отсечение дать, что она дольше остальных задерживалась в классе, отрабатывала движения, повторяя свои партии сотни раз. Он помнил её ужасающие диеты, помнил как ел с ней лимон за компанию, чтобы сжигать жир. И конечно же держал в секрете то, что она пачками глотала фуросемид.* Карина справедливо заслуживала роль Одетты больше, чем кто-либо другой. В том, что роль Зигфрида предназначена именно ему, Хёнджин глубоко сомневался. Последние восемь лет он вообще сомневается во всём. С самого первого дня, как он поступил в балетную школу, все без исключения: дети, их родители и учителя только и делали что говорили: "Посмотрите, это ж сын Гуревич". Естественно его отца тоже знали, но он не имел здесь такой популярности, как мама Хёнджина. Он просил всех обращаться к нему по фамилии "Хван", но кто его будет слушать? Хореографы переодически выделяли его среди других, ставили в пример, давали какие - никакие роли с сольными партиями, а не как говорил папа: "Простые пляски в кардебалете". Дети и их родители стали обращать на это внимание, писать жалобы в администрацию академии мол: "Ему ведь дают роли, только потому что он Гуревич? . Мама же говорила, что все они просто завидуют, но при этом добавляла, что Хёнджин должен больше работать. В него тыкали пальцами и шептались о чём-то за спиной, о дружбе и говорить не стоило. Но в один холодный декабрьский день появилась Карина. Хёнджин бежал по коридору академии в спортивном костюме, упрятав в карманах олимпийки настоящие сокровища. Маргарита Артуровна - если не ангел хранитель, то точно какая-нибудь непризнанная святая. Концертмейстер, наверное единственная в то время относилась к Хёнджину не как к сыну какой-то балерины. Она относилась к нему, как к ребёнку. Ребёнку, которому нужна была любовь и чья-то забота. У Хёнджина не было ни бабушек, ни дедушек, поэтому тётя Рита (так он её называл) сумела стать ему самым близким человеком. Близились новогодние праздники, поэтому невзирая на всяческие слова преподавателей, настаивающих на том, чтобы дети ели меньше сладкого, она принесла конфеты. Шоколадные. Ни какие-то там фруктовые мармеладки, вафли или вовсе сухофрукты. Это были настоящие шоколадные конфеты. Поэтому сейчас он нёсся на всех парах в своё излюбленное тайное местечко, чтобы без лишних глаз, в полной мере воспользоваться своим подарком. Он вбежал выше по ступенькам, ведущим в комнаты мальчиков, и по пожарной лестнице забрался на чердак. Хлопнув люком о деревянный пол, мальчишка обнаружил, что его тайное место вовсе не такое тайное как он думал. У окна сидела девочка и чем-то, судя по всему пирожками, обедала. — Привет? — Осторожно спросил Хёнджин, опираясь рукой на пыльный пол и уже залезая в свой, судя по всему бывший, укромный уголок полностью. Девочка заёрзала на полу, начала прятать откусанную булку куда-то за спину. Она пристально вглядывалась в Хёнджина, пытаясь разобрать в нём очевидно врага, который загнал её испуганным зайцем на этот чердак. — Всё в порядке! — Ему вдруг стало неловко за себя, — я тоже пришёл сюда, чтобы в тайне от других поесть. Как тебя зовут? Девочка снова откусила пирожок, судя по аромату с картошкой, и почти не прожевав его проглотила. Секундное молчание. — Я Карина. Мальчик удивлённо взглянул на неё, поражённый тем, что диковатого вида девочка пошла на контакт. Затем старательно сделался дружелюбным и сказал: — Карина? Красивое имя. Я Хёнджин. Он поднялся с колен и медленно, словно боясь спугнуть, подошёл ближе. Карина чуть отодвинулась, освобождая место у окна, похлопала ладонью, как бы приглашая сесть рядом. Им двоим сразу стало понятно, что они из одного мира. Как выяснилось, Карину периодически унижали за лишний, по мнению хореографов, вес. Хёнджина ненавидели из-за влияния матери. И вот уже восемь лет они рука об руку танцуют в паре. Вместе они смотрятся действительно красиво. Девушка очень преобразилась с первой их встречи. Сейчас она была длинноногая, стройная красавица с кошачьими глазами. Эдакая грациозная черногривая лошадка. Сам Хёнджин был своего рода девиантом среди остальных. У них в академии было не так много корейцев, да и азиатов в принципе. В их число входил он, Карина и ещё пара человек. Если его мелким за красавца не считали, скорее за лягушонка, то когда пубертат стал сходить на "нет", гадкий в своей степени утёнок, превратился в изящного лебедя. Нынче же он был высоким, плечистым парнем. Родители гордились тем, какой сын у них вырос, но и была одна вещь, которую они в нём ненавидели. Его чёрное каре по плечи. Папа наверное уже раз двести сказал, что это не по-мужски, мама утвердила, что они мешают во время репетиции, а Хёнджину было наплевать. Ему нравилось. Карина и Хёнджин оставили свои места у станков и подошли к Ольге Юрьевне. Женщина с видом довольного суслика, потирая руки, собиралась уже поздравлять пару с удачным получением ролей Одетты и Зигфрида, но её ублаготворённую речь прервал стук в дверь. Ольга Юрьевна даже сказать "Войдите!" не успела, как в класс ворвался руководитель другой группы со своими учениками. Среди них был тот, кого Хёнджин меньше всего хотел видеть. Вошедший одногодка Хёнджина пусть и был ниже и выглядел, как затерявшийся в академизме солнечный лучик, но это, наверное, был единственный парень, с кем Хван помимо себя самого вёл негласные соревнования. Блондин наверняка не догадывался о том, сколько раз Хёнджин уже ему проиграл, не знал, как много тот винил себя за то, что недостаточно хорошо работал над собой, как часто старался избегать его взглядов, думая о том, что глаза соперника видят в нём неудавшийся кулич, оставшийся комком грязи. Молодой человек выглядел серьёзно, по-крайней мере он пытался таким казаться. Он стоял за спиной вошедшего мужчины, насупив нос и надув губы. Хмурил брови, старался быть деловым. Получалось откровенно плохо. Веснушки выдавали всю его добрую натуру. Олег Иванович (так звали преподавателя, зашедшего в класс) прошёл от двери на встречу Ольге Юрьевне и спокойно, словно бы всё и так было предрешено судьбой, произнёс: — Роль Зигфрида будет танцевать Феликс.