Лев и танцовщица

Владимир не любил темноту. Не любил закрывать глаза, и это стало в своё время большой проблемой для его здорового нормального сна. По ночам он предпочитал до изнеможения искать, рыскать по любым углам ради клочка новой информации про Рубинштейна, и только под утро, когда первые лучи солнца показывались на небо, он возвращался в свою холостяцкую берлогу, без сил заваливаясь на кровать. Тогда ему ничего не снилось. Тогда он не оказывался вновь в клетке, из которой выходом была лишь собственная смерть. Глотку хотелось порвать себе и соседям, лишь бы больше не слышать их стоны, не видеть их лица. Не находиться там (здесь) в четырёх сужающихся стенах. Владимир не любил спать. Но с появлением Томы в его доме (она забиралась через окно, как всякая кошка, которая была без хозяина и приходила только тогда, когда хотела) с этим недугом он научился справляться. Она узнала об этой боязни совершенно случайно. Когда в «зазеркалье» они отправились на пару помочь бармену достать запаску выпивки. Та, как назло, оказалась в подвальном помещении, перед которым Владимир, стоило двери открыться, в оцепенении застыл. — Боишься? Эй, всё хорошо. — Она сжимала его руку и хлопала по ней сверху своей ладонью, когда испуг выписывал гримасу застывшего ужаса на его лице. — Всё в порядке. Я рядом с тобой. Ему не приходилось изматывать своё тело и разум, чтобы ничего не видеть. В руках Томы ему становилось на удивление спокойно. Она не всегда оставалась на ночь, предпочитая перебираться после полуночи обратно к себе, но когда оставалась, это были лучшие ночи на свете. — Ты явно заслуживаешь лучшего, чем это. — Ой, давай лирику ломать не будем. Я могу и сама решать, чего я там заслуживаю, а чего нет. — Тома хмыкает и наматывает его непослушные соломенные выцветше-рыжие волосы на пальцы. Кризалис позволяет себе расслабиться под неразборчивое бормотание старого барахлящего советского телека, увязнуть в этом чувстве непривычного комфорта. Тома говорила, что при её рождении таких уже не было. Всё плоские да тонкие, а этот вон, настоящий раритет. — Оооо, черт, у тебя и кассеты есть? Вообще чума! — Она с детским восторгом разбирала его завалы, всё щебетала без умолку о том, что им срочно нужно отыскать на барахолках проигрыватель, а Владимир даже не слушал. Молча ею любовался, подперев задумчиво кулаком щеку, и пытался понять, как вообще она в его жизни появилась. Когда он допустил её, и допускал ли сам? Может, она сама в один прекрасный день пришла сюда, отыскав его? Воспоминания были поддеты подозрительной мутной дымкой тумана, которую не получалось разогнать. Впрочем, плевать. Если она здесь, значит, так нужно. Если… В его жизни появился некто, кто может кормить его кошку (и ею иногда самой быть), разве это плохо? Она девочка сильная, чуть что, не пропадёт без него. И сможет уйти от преследования, что Кризалиса волновало больше всего. Тома его взгляд перехватывает, когда находит старую кассету с надписью «свадьба». Она робко её взвешивает, потирает, ощупывает, а потом ступает к нему и забирается на диван с ногами. — Это что? Твоё же? — Родителей моих. — Владимир отмирает. Сонливость словно сжимается до размеров нейтронной звезды, разрываясь после на части и исчезая. — Ты с ними общаешься всё ещё? — Нет. Так лучше для них же самих. Думаю, после всего того, что я сделал, они бы не захотели меня видеть. — Он зарывается в свой чёрный колючий свитер, прячется от неё, будто боится показать свою ранимую слабую сторону. Тома ведёт аккуратно вниз, не против «шерстки», обводит за ухом и проводит кончиками пальцев под подбородком. На него производит безотказное влияние, заставляя поднять голову вверх. — Хэй, откуда ты знаешь? Не попробуешь, не узнаешь точно. Я вот своих увидеть уже не могу, а у тебя такая возможность есть. Пользуйся ею, пока можешь. — Всё куда сложнее, Том. Я для них умер ещё задолго до своей официальной смерти. Тома застывает, блестящими глазами на него смотрит. И больше об этом не говорит. Она не говорит, что находила его старые тренерские вещи и древнюю фотку с соревнований. Не говорит и о том, что отыскала адрес его родственников. Она откладывает кассету с надписью «сборы», и до неё наконец доходит, точно ведь, как до жирафа. Кассеты здесь не для того, чтобы их смотреть. Они память, к которой никогда не прикасаются. — Прости, Вов… — Её поцелуй оседает на его затылке, когда она затягивает его обратно в свои объятия. — А ну их, эти кассеты. Старьё всё это. Хлам. Мы с тобой знаешь что сделаем? Владимир поднимает на неё вопросительный взгляд. — Новых наделаем. Записей, фоток, видео. Воспоминаний. — Тома щурится по-лисьи и говорит с ним уверенно. — Которые можно будет потом пересматривать до чёрных пятен и боли в глазах. Тебя ещё успеет затошнить от этого. — О, давай без драматизма и преувеличений. — А кто сказал, что я преувеличиваю? Знаешь, какая я бываю надоедливая! Фарид подтвердит! — Тома практически наваливается на него сверху, проверяя спину Владимира на прочность. — Вот поэтому мы с ним и не встречаемся. Владимир поджимает губы в улыбке. Сказать бы ей, что ему такому надоедливая именно и нужна. Чтобы постоянно маячила рядом, заряжала на подвиги и помогала вытягивать себя из болота. Он вроде как Мюнхгаузен пытался всё сам да сам, но ради девушки делать это всегда все же проще.