Лев и танцовщица

Тома спит обязательно поверх него, вытянувшись вертикально тёплым 57 киллограммовым дополнительным живым одеялом, которое мешает Владимиру не то что двигаться, свободно дышать без её лишнего движения, смещающего хоть немного вес тела с груди на девичьи локотки. — Никогда не понимал, почему ты здесь остаешься. У тебя же есть своя хорошая квартира… — Владимир зевает и пытается расшевелиться. Под Томой не выходит и с третьей попытки. — Потому что я прихожу не ради квартиры, а ради того, кто в ней живёт. — Неужели непонятно? Говорит её прямой очухавшийся взгляд с оторвавшимся от его груди лицом. — В своей постели лучше должно спаться. — Владимир не укорял и уж тем более не хотел её прогонять. Просто высказывал копящиеся внутри головы мысли. — Если в этой постели нет тебя, а тебя туда не загнать, то нет, не лучше. — Тома лениво устраивает щеку обратно на его груди, расплываясь светлым пятном поверх чуть более смуглой кожи. Она медленно моргает, явно ещё залипая, как древний, долго загружающийся компьютер, даже не думая вставать в ближайшее время, а потом выдаёт неожиданно. — Ты знал, что у тебя кошка приносит удачу? Она ведь трёхцветная. Чер-р-репаховая. — Да, слышал что-то такое… — Владимир поворачивает голову и взглядом натыкается на вылупившуюся на них двоих, нежащихся в объятиях друг друга, мордочку с большими светло-зелеными глазами, в которых читался укор давно голодного животного. Правда, градус внимания быстро оказывается сбит, когда Тома ловкими пальчиками забирается под белое тонкое одеяло и начинает его гладить по груди. — Твоя удача, что на твою голову свалилась прекрасная и замечательная я! — Она игриво хохочет и вскакивает на нём, забираясь удобнее сверху. Владимир смещает машинально ладони на её голые бедра, прикрытые теперь только одеялом. Раньше он терялся в том, куда ему девать руки рядом с ней, но сейчас этот вопрос давно не посещал его лохматую голову. Он лениво, медитативно поглаживает Тому через белый смешанный хлопок, следя за своими движениями, и замечает, что она практически от поднявшегося в ней детского возбуждения начинает скакать. — Значит, правду говорят. Кот-то реально счастье в дом приносит. Владимир шумно сглатывает, покорно согласно кивает. В такие моменты она словно бы не замечает, насколько её движения дразнят его и распаляют. Он сдержанно старается скрыть своё желание, подтянувшись повыше, а потом оказывается прижат безапелляционно ладонью к кровати обратно. Словно бабочка, пойманная на булавку. Глаза у Томы горячечно блестят, становясь похожими словно на плавленный горячий шоколад. Она знала, как влияла на него. Особенно по утрам. И её ни капли это не смущало. Когда они дошли впервые до секса, смущался, скорее, сам Владимир. Тома говорила, что она — девушка без комплексов, и в том, что они переходят быстро на новую ступень отношений, не видит ничего плохого. Владимир был ближе к старой школе, поэтому пытался тормозить её — первыми свиданиями, подаренными цветами, ну, чтоб всё по правилам было и по красоте. Чтобы она не чувствовала себя обделенной или использованной им. А она его в ответ, по-детски гигикая и весело щурясь, ласково дураком назвала, слишком глубоко заморачивающимся о том, о чем давно уже никто не заморачивается. И всё же Томе это именно в нём и нравилось. Что он уделял внимание даже таким, казалось бы, незначительным деталям. Например, какие цветы она любит. Какие она ест сладости, в каком возрасте впервые почувствовала тягу к воровству и совершила своё первое преступление. Любит ли она больше боевики или фантастику? А, может, всё вместе? Сколько ей добираться до дома после «Зазеркалья» и не нужно ли ей сопровождение? Не слишком ли рано он клал руки ей не на спину, а на талию, и хотелось ли ей вообще дальше их контакт перевести из вертикального в горизонтальное положение? Нравилось ли ей быть больше снизу или сверху? Владимир задавал очень много вопросов, потому что боялся ошибиться и ненароком навредить. Тома же находила ответы и давала их Кризалису в действиях, не словах. В первом поцелуе в клубе, повлекшим продолжение в расписанном зелёной люминесцентной краской туалете, в своих неожиданных появлениях у него дома без ответа, откуда она взяла адрес, в том, что она предпочитала завтракать у него же вместо дорогих кафе и отказывалась возвращаться в квартиру, пока там не появлялись первые паучки и паутинка. Она относилась ко всему игриво и проще, в то время как Владимир серьёзно и основательно. Он слишком давно никого не пускал в свою жизнь, чтобы дать недолговечному роману вскружить себе голову. Однако принуждать Тому к чему-то, что она не сможет ему дать, он не хотел. Нужно было быть готовым к её непостоянству, однако Владимир слишком привязывался и невольно надеялся, что происходящее будет навсегда. Люди всегда быстро привыкают к хорошему. — Хэй… Да не бойся ты так, лев… — Её голос томно срывался в его макушку, пока Кризалис с серьёзным выражением лица остановил ладони на её бёдрах, лишь едва сдвинув простыню. — Ты никуда не спешишь. И ты же знаешь, что мне нравится, когда ты проявляешь инициативу. Успокойся и продолжай. Ему было боязно, что его внутренняя звериная грубость оттолкнет её. Тома же демонстрировала чудеса приручения и самую настоящую стойкость в вопросах любви и страсти — ей нравилось, как Владимир мог брать мягко, срываясь на грубость, и наоборот. И она никогда не была против ни того, ни другого. Сейчас его член, налившись кровью и запульсировав, уткнулся головкой ей в живот. Во рту стало липко и влажно, вязко даже. Поднимая на неё дегтярные чёрные глаза, Владимир словно ждал приказа к действию. Тома запрокидывает голову и приоткрывает в нетерпеливом выдохе рот — и это словно дозволение, приглашение действовать и не сдерживать себя. Нацепив контрацептив, купленный когда-то заботливо ею же, Кризалис с вымученно-сдержанным выдохом наслаждения проникает, ощущая, насколько она была уже влажной и горячей для него. Его щека прижимается к её диафрагме, глаза закрываются. Дышать он начинает шумно, свирепо, как самый настоящий лев. Тома упирается ладонями над ним в спинку раскладного дивана и довольно разносит свой стон по пустынному помещению. С такой акустикой его потенциальным соседям можно было быть только позавидовать. Владимир двигается короткими толчками сначала неспешно. Потом глубже, грубее, насаживая её на себя на всю длину. Сильное тренированное тело отзывается стойкостью и требует ускориться ещё — Тома и сама начинает двигаться на нём, подобное вертливой гибкой змее. Тесные ребристые стенки обхватывают его со свех сторон и с её дополнительными усилиями трение между ними устанавливается восхитительное — Владимир чувствует её всю внутри, каждый сантиметр, и это выбивает его быстро из ровного ритма дыхания, заставляя по-звериному жадный взгляд восхищённо опуститься в самый низ. На место проникновения в её лоно его члена, появляющегося на ничтожное количество секунд, прежде чем вновь внутри неё исчезнуть. Это будоражило, заставляло кровь в теле буквально кипеть. Тома раскачивалась на нём до тех пор, пока он не завалил её под себя, сбросив с них белое одеяло. Он словно распял её на нем, нависая сверху угрожающей фигурой, стремящейся оказаться внутри глубже, быстрее, чаще — Тома изогнулась в ответ сильно в спине, мышцы забегали под светлой кожей с золотистым подтоном, демонстрируя слаженную завораживающую работу органических механизмов. Кризалис выставил руки по обе стороны от её головы — хлопки кожи об кожу стали слышаться чаще, он зазвучал с рыком громче, Тома, приподнимаясь на кончиках пальцев ног от удовольствия, сотрясала воздух переходом от первой октавы к второй — в бегающем диапазоне от меццо до обычного сопрано. Она впилась ноготками в его спину, тормозя будто скольжением ногтей по затылку, однако Владимир успел хорошо изучить её — сейчас нельзя было останавливаться, только дожимать последними быстрыми фрикциями, вышибающими из её тела первую оргазменную дрожь и последнюю. Он кончает практически следом, излившись в презерватив, когда Тома тесно сжимает его, проникшего на всю длину и так в ней и застывшего. От тела, кажется, вот-вот пойдет пар — Владимиру под закрытыми веками он видится белыми тянущимися в застоявшийся воздух струйками. Женские ноги по обе стороны от бедер расслабленно раскидываются и постепенно выпрямляются. — Знаешь, я смотрела на других людей и завидовала, что у них есть всё, а у нас ничего нет. — Она лежала головой у него на груди, смотрела на потолок, словно на небо, освещённое первыми «утренними звёздами», и говорила. Открыто и будто чуть сконфуженно, словно боялась навлечь его жалость на себя. — И уже тогда я понимала, что хочу иметь то, чем была обделена с самого детства. Отсюда и родилась тяга к воровству. Я обставляла себя дорогими, недоступными мне ранее вещами с первой же удавшейся кражи. А что до антуража, я в детстве с ума сходила по «Маугли». Мальчик, выросший среди волков внутри джунглей… — Тома задумчивым расфокусировавшимся мягким взглядом смотрела куда-то сквозь потолок, продолжая, — который смог выжить, несмотря ни на что, и потом уйти к людям. — В детстве, наверно, он был тебе очень близок. — Владимир вставлял комментарии очень редко. Он больше слушал и позволял ей говорить. И Тому это очень подкупало. Она мало кому раскрывала столь личные подробности из прошлого. — Да, наверно. В нём было что-то такое дикое и очень живое. — Она попыталась сымитировать рычание. — Близкое мне самой, ты прав. Отец столько впахивал ради семьи, мама тоже… И мир вокруг казался для меня тогда диким местом, в котором нужно было уметь крутиться и выжить. Словом, применять те «трюки», которые в стае не признавали. Человечьи. — Тома тихо хихикнула, скашивая взгляд на Владимира, и поняла — он отсылку понял. — Ты мало проводила времени с родителями? — осторожно спросил он. — Родители старались как можно больше посвящать своего свободного времени мне. Так что… Я могу сказать, что ещё была везучим ребёнком. Некоторые своих предков не видели вовсе. Дела в «зазеркалье» тогда шли худо, приходилось сильно скрываться. Постоянно маячила угроза, что нас могут прикрыть. Да и работать из подполья было тяжело. Родители ещё одной девочки, жившей тоже там, пахали 24/7. И даже так им еле-еле хватало на прожиточный минимум. — Владимир почувствовал, что у него сердце сжималось за Тому и за ту несчастную девочку, о которой она рассказывала. Но он знал, она бы не переварила жалости от него к ней. Поэтому он ничего не высказывал, но взгляд его (ласковый, направленный на её лицо) говорил громче любых слов. — Мама с папой занимали им пару раз деньги, помогали выходить из тяжёлого положения. Так мы стали с ней друзьями. Её звали Фарида, но она постоянно просила звать её Фрида. У неё любимый фильм был «Зита и Гита». Я помню… Как мы с ней разыгрывали сценки оттуда, когда играли вместе. Будто я её спасала из лап злого дяди. — Тома пришла в движение, придвигаясь к Владимиру ближе под одеялом, и, вскинув руку, провела раскрытой ладонью по воздуху. — Вы с ней до сих пор дружны? — Владимир прижался щекой к её макушке. — Она умерла, когда мне исполнилось 14. Отец ввязался в сомнительную авантюру с поддельными купюрами. И это вышло потом всей его семье боком. — Тома помолчала, потом отвернула лицо. — Прости. Наверно, это слишком тяжёлая тема для раннего утра. Само как-то рассказалось… Он прижался в безоговорочном ласковом поцелуе к её ушку. — Мне нравится узнавать тебя, — хрипло произнёс он. — Так что за это не надо извиняться. Какой бы твоя жизнь ни была тяжёлой, моя была не лучше. Поэтому я способен тебя понять. Тома повернула голову и беззаботно светло улыбнулась. Словно всё было как всегда, и не она секунду назад стала неожиданно грустнее тучи. — Только не смей меня жалеть, ладно? — И не думал. — Владимир пристально смотрел в её глаза. — Хорошо. — Придвинувшись ещё ближе, Тома захватила его рот в тягучем поцелуе. — Потому что иначе я бы на тебя обиделась и сбежала бы. Это всё вопросы ушедшего дня. И я не хочу, чтобы они определяли меня сегодня. — Том. — Он заправил прядь тёмных волос за ухо. — Я восхищаюсь тем, какая ты была. И какая ты есть сегодня. Нет ничего… Плохого в том, чтобы делиться слабостями. Страхами. Это помогает лучше друг друга понять. — Как твоими страхами темноты и подвалов, да? — прямо спрашивает она, и Кризалис замирает. А потом кивает медленно. — Именно. Она закладывает подогнутую руку под голову, вторую протягивая к его лицу. В ответ скользит кончиком пальца по щетине, затем по шраму. — Шрамы, говорят, очень интимная вещь. Они есть либо внешние, либо внутренние. Ты мне показал свои, а я… Показала тебе свои. — Она улыбается широко с зубами. — Люди начинают сильно друг к другу привязываться после этого и это… Она обнимает его, устраивая подбородок на его плече. — Так замечательно. У Владимира дёргается сердце в груди от её слов. А затем будто заново начинает отбивать более ускоренный ритм. Потому что Тома, кажется, тоже была готова к долгожданному «навсегда», несмотря на страх настоящего сближения, поселившийся у неё под кожей непрошенным гостем. Владимир знал себя — он её так просто не бросит. Только если она сама решит от него уйти (тогда он хотя бы попытается её оставить тоже).