Лев и танцовщица

У Томы тоже есть кошмары, которыми она ни с кем не делится. В такие моменты её накрывает отчаянной волной и душит-душит-душит, буквально губит под ней и её толщей; не вынырнуть, не продохнуть. Она сиротливо обнимает себя за колени, уродливо размазывая слезы по щекам, и в первую ночь Владимиру ничего даже не объясняет — только трясется, всхлипывает, доходит до точки невозврата рыдания, а потом сжимается сиротливым клубком на его коленях, который он поглаживает до тех пор, пока не успокоится. Она всё ещё очень хорошо помнит запах дыма, копоти, крови и пистолетных выстрелов. Она помнит как сегодня кровь Лизы на земле, частично на своих руках и новеньких розовых кедах, купленных недавно Дианой — она всё помнит это так хорошо, что её начинает тошнить от обилия ненужных подробностей, от которых хочется избавиться, но не выходит. Тома рада была бы и лишиться памяти вовсе, но потерять воспоминания — значить, потерять и их вместе с ними. — Моя семья… Крупно задолжала одному человеку… И кончилось всё это плохо. Помнишь, я тебе говорила, что выросла в «Зазеркалье»? Так вот, туда ведь никто не попадает, если дела идут хорошо. У нашей семьи всё тоже было сначала не гладко. До покупки своего дома мы жили там, потом у нас появились деньги, вырвались, зажили наконец нормально… К такой жизни быстро привыкаешь. И у нас был… Была и кошка, как у тебя, Вов, которая оставлял у Дианки с папой волоски по всей одежде. — Тома упирает сжатые до побеления костяшек кулаки в колени, глаза жмурит, которые так и печёт из-за льющихся слез, носом шмыгает и ощущает, что ей вот-вот перестанет хватать воздуха; Владимир, растерянный и застывший, осторожно перехватывает её запястье, тянет за него в объятия и прижимает Тому к себе. Её всё ещё трясёт, но в сильных руках она начинает мало-помалу успокаиваться. Её подбородок устраивается в изгибе его плеча, шепот надрывно и влажно звучит в ухе, мокро оседая на ушной раковине отпечатком её слез, — и комнаты свои с Лизкой… И кухня… Такая просторная, обширная и большая! Где мы очень любили собираться по вечерам… Она замолкает так же неожиданно, как начала говорить, словно фонтан слов, эмоций отключился или оказался заткнут. Тома ощущает, что выдохлась. Она находит вновь ладонь Вовы и берёт в свою, направляя ту на свою диафрагму. Там можно очертить кончиками пальцев оставшийся ей злой насмешкой шрам в качестве единственного физического воспоминания о семье. — Помнишь, ты говорил, что шрамы — это штука личная?.. Я тебе этот не показывала ведь раньше, — она надрывно усмехается с попыткой вновь включить в себе прежнюю весёлость и с желанием перевести ситуацию в шутку, но у неë не выходит. Натужная ненатуральная улыбка сходит с её лица, как быстро отколупывающаяся некачественная краска с потолка, и остаётся пугающая пустота, перетекающая в безэмоциональность. Словно она обнажает надрыв, запрятанный глубоко у неё в душе, про который никто никогда не должен был узнать. Голос едва не доходит до заикания, — а ты мне свои показал… Я такая глупая, скажи? Нечестно с тобой поступила. Нужно было всё рассказать раньше. Сразу бы понял, откуда все мои странности тянутся, может, тогда… — она замолкает, сглатывает горький комок слез в горле, — и не стал бы со мной водиться вовсе. Владимир с тяжёлым долгим выдохом ведёт кончиками пальцев осторожно. Оглаживает белеющее отверстие рубцовой кожи, доказательство её неидеальности, понимая, что таким невозможно поделиться с человеком не по-настоящему близким. Он лицо Томы берёт в свои ладони и утирает блестящие хрустальные дорожки слез большими пальцами. Как в арабской сказке, женские слезы могут превратиться в бриллианты, способные погубить мужчину, добившегося их. — Послушай, моя хорошая. Ничего ты не глупая. Это не то, чем можно сразу поделиться. — Он взвешивает её личико в своих ладонях и видит, как в карих глазах отражается блестящая влажная нежность по отношению к нему. Тома завороженно слушает, не прерывая, и постепенно обмякает в его руках. Подобно змее под ласковый перелив игры дудочника. — Мне очень жаль твою семью. И жаль, что ты… Пережила всё это. Он был не силён в громких сильных высказываниях, но его присутствия было рядом достаточно, чтобы она успокоилась и снова воспряла духом. Тома вцепилась в него, слушая и спрятав голову у Владимира в животе, а потом выпрямилась и стукнулась в абсолютно кошачьем жесте лбом о лоб. Владимир остановился ровно на том, что нужна немалая внутренняя сила, чтобы пережить такой кошмар и двинуться дальше. — Пообещай мне, что никому не расскажешь. Ладно? — Это была такая детская просьба, произнесенная наивным голосом, словно прошение о заверении её внутренней силы, которая не должна была в глазах других пострадать. Тома давно пережила это и, как казалось ей, готова была двигаться дальше. Она всё для этого делала. Но после той злополучной ночи на складе, когда блондиночка в отвратительным платье в буквальном смысле залезла и распотрошила её мозг, кошмары… Они вновь постучали в её дверь, словно и не уходили вовсе. Потянулись духом Луизианских болот и запахом восточных Дианкинских благовоний, от которых Тому бросало сначала в дрожь, уже потом — в слезы. — Моя младшая сестра обожала жареную картошку фри… Папа её частенько готовил быстренько нам на ужин… А ещё бургеры… Боже, Вов, да я за всю свою жизнь так лучше нигде и не ела! — Она потом лежала у него на груди, успокоившись, и с упоением делилась драгоценными кусочками своей уже давно ушедшей жизни. — Дианка, мачеха моя, ругалась, мол, нездоровое питание, но потом всё равно присоединялась к нам и ела ничуть не меньше остальных. Лиза… Не любила овощи, как и многие дети. — Взгляд Томы вновь стал отстранённым, когда речь зашла о младшей сестре, словно более блеклым и пустым. — А ещё обожала, когда я пародировала Шерхана из «Маугли». У меня классно получалось рычать. У неё не очень. «Р» западала. Тома продемонстрировала это ему, обнажив острые зубы (в особенности увеличенные клыки), и Владимир не смог не улыбнуться. Настоящий тигрёнок. —… Я… До сих пор думаю, что, не споткнись я в тех неудобных кедах, которые выпрашивала у Дианки две недели подряд, Лиза бы была ещё жива. — Тома вновь поникла. Её фигура трагично изогнулась. — Я… — Ты была ребёнком. И только. Ты слишком много от себя требуешь. Нам всем кажется сейчас, что в прошлом мы могли бы поступить лучше. Но на деле исправить его никак уже нельзя. С его последствиями можно мириться в настоящем. — Владимир приободряюще коснулся её подбородка, привлекая вновь внимание к себе. Тома по-детски наивно смотрела на него снизу вверх. — И не давать прошлому захлестнуть и оттащить себя обратно. И заклятие с отысканными (так нужными ей) словами наконец разбилось. Она робко улыбнулась ему. Искренне, с лёгкой россыпью мимических морщинок возле глаз и приподнятыми легонько уголками губ. — А ты куда мудрее, чем выглядишь, пони. Кто бы что ни говорил, ты… Наверняка сильно изменился с того момента, когда был ещё другим. Ведь так? Она склонила голову к плечу. Полумрак комнаты и ночной зеленоватый свет придавал Томе особое сумрачное очарование. Владимир потянулся к ней и позволил прильнуть к своей груди. Тома охотно возможностью быть ближе воспользовалась. — Я стараюсь, — тихо и несколько растерянно признался он, отводя взгляд в сторону. «Всеми силами», — говорили его спрятавшиеся чёрные глаза, которые разом снимали образ грозного льва, низводя его до напуганного котёнка. — И у тебя получается. Я же вижу. — Тома обвила его руками сильнее. — Значит, у меня… Тоже получится. И всё у нас с тобой будет хорошо. Слышишь? Она убеждала словно не его, себя в этом. Томе важно было произнести эти слова вслух, а Кризалису, пожалуй, от неё их услышать. — Будет. — Он поцеловал её в лоб. — Я в обиду тебя никому никогда не дам.