К вопросу о сверхспособностях, фигурном катании, географии демонов и прочем

На главной площади маленького городка седой менестрель пел о Небывшей войне. Он сидел на бортике дохловатого фонтана, худой, невысокий и весь какой-то словно бы выцветший. Не тощий, нет, скорее высушенный до звона южным солнцем и словно бы припорошенный то ли пылью дальних дорог, то ли пеплом, И звенела песня над притихшей площадью, и звенели струны под тонкими пальцами, и отзывалась гитара, словно живая, неожиданно чистым и глубоким звуком. И вторила ей лежащая у его ног рысь с серебристой шерстью, словно присыпанной то ли пеплом, то ли пылью дальних дорог — вторила низким горловым урчанием на грани слышимости, словно где-то за дальними перевалами собиралась гроза. Менестрель пел о тех, кто отдали свои жизни ради окончательной победы над Мертвым, а люди слушали, временами то утирая слезы, то улыбаясь. Поначалу на площади не было почти никого, так, несколько кумушек перемывали кости соседке, потерявшей всяческий стыд, и это при живых-то мужьях! Да мальчишки гоняли длинными палками тележное колесо — на спор, кто дольше сумеет его прокатить, не уронив. Никто не видел, откуда он пришел, этот незаметный и словно бы выцветший бард со своею жуткой зверюгой. Он не зазывал никого на свое выступление, не обещал новых песен, не спрашивал заискивающе, чего хотели бы услышать почтенные горожане, и не кидал на булыжники шляпу или чехол от гитары со всем понятным намеком. Он просто сел на нагретый летним солнцем каменный бортик фонтана, привычно поджал одну ногу, устраивая на колене черный лаковый бок своего инструмента, тронул пальцами струны и запел. Не так чтобы в общем-то даже и громко. А рысь точно так же привычно устроилась рядом, прижмуривая желто-зеленые глаза… И как-то так получилось, что кумушки забыли о бесстыжей соседке, а колесо укатилось на самый край площади, до сточной канавы, где и застряло между камнями, так и не упав, но до него уже никому не было дела. И распахивались настежь ставни выходящих на площадь окон, и останавливались прохожие, возвращавшиеся с рынка или спешившие по каким другим не менее важным делам, и как-то вдруг всем делалось ясно, что даже самые спешные дела сегодня могут и обождать. Толпа на площади, затаив дыхание, слушала песню об уходе Мертвого и счастье Двуединых, вырастивших и отпустивших своих детей. Бард пел. Пальцы метались по струнам, гитара стонала и плакала, мелодия взмывала в пронзительно синее южное небо — и падала оттуда обратно на площадь, расплескиваясь по булыжникам брызгами то ли крови, то ли красного ардалонского. Кто-то всхлипывал. Кто-то в задних рядах восхищенно матерился, не в силах иначе выразить рвущиеся наружу чувства. Кумушки рыдали в голос, обнявшись. Мальчишки с сияющими восторгом глазами перешептывались о том, насколько же крут оказался Хисс, обманувший не только всех карумитов, но и самого Мертвого. Рысь смотрела, как проезжавший мимо площади светлый шер на белой лошади остановился, прислушиваясь. Или же шер был ни при чем, и это лошадь остановилась сама, и даже головой мотнула, ткнув своего задумавшегося седока под локоть, и оскалилась при этом довольно ехидно. Если бы рысь спросили, она бы сказала, что лошади так скалиться не умеют. Впрочем, рысь-то как раз отлично видела, что никакая это не лошадь, это глупые люди могут не отличить, но не дети вольного леса, пусть даже они и не ире. Но рысь никто не спрашивал. И поэтому она, переглянувшись с белым единорогом, только сама слегка сморщила нос, растянув и приподняв верхнюю губу — совсем чуть, что было куда больше похоже на улыбку. Но светлый шер этого не видел. Потому что Дамиен светлый шер Дюбрайн смотрел только на руки барда. Вернее, на такую знакомую Черную Шеру в этих руках… *** Дайм смотрел на Черную Шеру в руках странного нищего барда, и понимал, что мир перевернулся. И глупо спрашивать почему, но еще глупее просто проехать мимо. Мир перевернулся давно. В тот миг, когда ушли Двуединые. В тот самый долгий и страшный миг, растянувшийся на пять лет… Дайм понятия не имел, что случается с аватарами, когда они больше не нужны своим богам и перестают быть их воплощением. Да и никто из ныне живущих понятия не имел. Легенды гласили, что они остаются просто людьми, просто шерами, часто сильными, но без сверхмогущества и божественной силы. Но как все это случается, не знал толком никто. Теперь вот — узнали… Все случилось не сразу. Шуалейда и Стриж теряли силы и память, но происходило это так медленно и постепенно, что какое-то время можно было не замечать… Потом не замечать стало сложнее. Но все равно, если постараться… если очень постараться… Да, они понимали, что происходит, и всячески пытались сглаживать. И самым страшным (и самым заметным) было даже не то, что они забывают все больше и больше, даже собственных детей (по сути — из их памяти постепенно стиралось все, что они делали, будучи воплощениями, или хотя бы ради победы, сами того не понимая, а делали они слишком много, и дети, конечно же, дети, два урожденных дракона, четкое и недвусмысленное напоминание о том, кем они были…) — самым страшным было то, что они сливаются. Перестают быть отдельными личностями. Сначала они синхронно говорили и двигались, и это могло бы показаться даже забавным. Потом все чаще касались друг друга… почти все время держались за руки… Потом все время, без всяких почти. Потом… потом стали спать по очереди, потому что сил на два тела уже не хватало. Это была даже не прогрессирующая инвалидность, хотя точно так же никакой надежды на благополучный исход. Что-то куда более страшное. Собственно, они смогли бы продержаться так еще лет десять-пятнадцать. При помощи Роне и Дайма, двух шеров вне категорий, точно смогли бы! Не захотели. Ушли, пока еще оставались силы. Пока еще могли хоть что-то помнить. Пока еще хоть что-то могли. Просто в один далеко не прекрасный день заявили, что завтра у Роне и Дайма будет еще один сын. Третий. Рыжий. И долго смеялись в ответ на все панические вопли будущих папаш о том, что так нельзя, что им надо себя поберечь, что… ну просто, что… Поздняк метаться, сказали они. Все уже сделано, а сделанного не вернешь. Сын будет, рыжий дракончик по имени Бриан, воспитайте его настоящим человеком, вы же сумеете. И ушли. Просто исчезли, и все. Дайм и сам не очень понимал, как он тогда не сдох или не сошел с ума. Наверное, потому, что должен же кто-то был позаботиться о трех дракончиках и воспитать их людьми. Ну и из-за Роне, конечно. Роне тогда сиял безумной улыбкой и постоянно твердил, что все в порядке, что он верит Двуединым. Где же твое доверие, светлый шер… И улыбка его была такой хрупкой, что до нее было страшно не то что дотронуться, посмотреть лишний раз. «Мы бы почувствовали, если бы они ушли на самом деле — говорил Роне и улыбался. — Обязательно бы почувствовали. А значит, все хорошо». И Дайм соглашался. Он действительно не чувствовал, что они ушли насовсем. Просто ушли. Возможно, им просто надо как следует отдохнуть, ведь никто не знает, сколько времени требуется на сон утомившимся богам. К тому же они забрали с собой Черную Шеру Стрижа и Морковку Шуалейды, и это тоже давало надежду… И вот — пыльный южный городок. И Черная Шера — в руках у нищего барда. И Шутник, вставший как вкопанный, косящий лиловым глазом с насмешливым осуждением: что же ты, мол, человек, неужели не видишь? Зря я тебя, что ли, столько воспитывал! Голова у барда опущена, лица не видно, скрыто длинными седыми лохмами. Мальчик? Девочка? Старик? Подросток? Не понять… Впрочем, какая разница. Ушедшие боги могут выглядеть как угодно. Достаточно Черной Шеры и Морковки, насмешливо скалящей клыки у его (ее?) колен. Дайм спешился и подошел, когда бард закончил песню. Бард поднял голову, словно почувствовал. Хотя… почему словно? Его лицо выглядит юным и вроде бы совсем незнакомым… Совершенно обычным, тысячи таких в толпе, пройдешь и не заметишь, не вспомнишь… И в то же время — знакомым, единственным, родным до дрожи. Не похожим ни на кого, и в то же время напоминающим всех сразу — и Шуалейду, и Стрижа, и Роне, и Парьена, и даже самого Дайма. Бард чуть медлит, разглядывая Дайма очень серьезно и отрешенно, без тени улыбки и словно прислушиваясь к отголоскам затихшей мелодии. А потом кивает. То ли Дайму, то ли каким-то своим мыслям. Точно так же, без тени улыбки, спокойно и серьезно. Встает, отработанным движением убирает гитару за спину и протягивает Дайму руку. Словно это так и надо. Словно не первый раз что-то такое делает. Молча. И люди на площади тоже молчат, лишь расступаются и смотрят вслед. И Дайм не решается нарушить молчание, понимая, что для барда это нормальное и привычное поведение, Дайм не первый и не последний, кого вот так, за руку, уводят с какой-нибудь площади под сочувственное молчание и легкий шепот: «Бедняжка шер, какая же у него трагедия, если бард его выбрал?» Вот, значит, как… Значит, не врали слухи о возвращении Золотого Милосердного Барда, утешителя тех, кому это нужнее всего. Дайм не знает, куда его ведут, и не пытается этого понять. Улица, лестница, какая-то комната… неважно. Куда важнее заглянуть Барду в глаза … Просто чтобы понять: какого они цвета. Бард останавливается на пороге комнаты, оборачивается, пряча улыбку в уголках губ. Его глаза очень близко, они постоянно меняются. В них отражается синее небо, и розовая сирень, и бирюзовая зелень холодных северных лесов, и лиловый сумрак грозовых облаков, надвигающихся с далекого перевала. И Дайму становится страшно — так, как бывает страшно только во сне, совершенно иррационально и беспричинно: что, если на него из этих глаз посмотрит Шуалейда? — Это пройдет, мой светлый шер, — говорит Бард. И улыбается, легко и светло. Совсем как Шу. И действительно — глаза у него/нее лиловые, цвета грозовых туч, и запах грозы, совсем как в Тавоссе… Они занимались любовью в дешевом номере постоялого двора, Дайм называл ее «моя Гроза», как раньше, и радовался тому, что сегодня бард был девочкой. Впрочем, будь это не так, он бы радовался ничуть не меньше. Какая разница? Он искал их так долго… Нашел. И не собирается отпускать. И это так хорошо, так сумасшедшее прекрасно, так правильно и так больно… — Вернись домой, — просит он, когда черное ночное небо за узким окном начинает потихоньку выцветать и наливается розовым перламутром. — Ко мне… К нам. Шу улыбается в ответ, но так мягко, как умел улыбаться лишь Стриж. И отвечает: — Я дома. «Мы дома» — слышится эхом. И Дайм отчаянно мотает головой, не желая признавать очевидного, не желая отпускать и терять. Снова. Она гладит его по лицу, вытирает слезы, обнимает и тихо шепчет на ухо: — Все будет хорошо, мой свет. Все уже хорошо. Мы любим тебя, мы всегда с тобой *** Утром Дайм проснулся поздно. Один. На незнакомом постоялом дворе, в дешевом номере, залитом солнцем до краев и насквозь пропахшем грозой и полынью. И почему-то немножко — яблоневым деревом. Яблоней пахла маленькая деревянная фигурка, лежавшая рядом с его головой на подушке. Деревянная птичка. Стриж. И солнце-солнце-солнце… Дайм зажмурился — слишком много света. Конечно, глаза режет от этого. Это нормально. Ведь на самом деле все хорошо. Никто не умер. И никто никого, никого, слышишь, вовсе не бросил… Они никуда не ушли. Они здесь. Они рядом. Они никогда не лгали раньше, вряд ли теперь… Все хорошо. Солнце, утро, все живы, а за окном кто-то напевает песенку о веселой вдове… Дайм распахнул глаза. Фривольные слова об игривой и изобретательной вдовушке перемежались плеском воды и довольным фырканьем: кто-то явно умывался над стоявшей во дворе бочкой. Кто-то с очень знакомым голосом… Дайм оказался у окна одним прыжком — и именно в тот момент, когда голый по пояс Стриж обернулся и поднял голову. Стриж. Весь словно пронизанный золотом, синеглазый, веселый, ласковый и наглый Стриж, сияющий безмятежной улыбкой Светлой Райны. Точно такой, каким Дайм его в первый раз увидел… нет, не увидел — каким запомнил. Этакий собирательный образ Стрижевой сущности, каковым он, наверное, на самом деле и не выглядел никогда… но каковым был. Всегда. Стриж улыбается ему еще шире и подмигивает, мол, доброе утро, светлый шер, у нас с тобой есть общая тайна. Так могла бы улыбаться Светлая Райна, не канонический образ, а именно такая, какая Сестра есть. Стриж беззвучно смеется, довольный, подкидывает на ладони кошелек Дайма и прячет в собственный карман. Ты, мол, светлый шер, себе еще заработаешь, а бардам нужнее. И только в этот момент Дайма отпускает окончательно. Потому что если вот так, если бардам действительно нужнее — то все и в самом деле хорошо.