Куст фиалки

25 мая, 1970 г. Молодой человек вышел на Котельническую набережную. Был жаркий майский вечерок, и только солнце чуть тронуло горизонт. С реки веяло холодным ветром. На улице жара стояла страшная, к тому же толкотня, духота, будто все москвичи и приезжие одним скопом собрались на речную прогулку или в лучшем случае посмотреть на уплывающий день. Всюду пыль, кирпич, извёстка и вонь с воды, улыбчивые светлые лица, будто жизнь эта и была одним удовольствием. Всё это разом неприятно потрясло нервы и без того возбуждённого молодого человека. Он нахмурился, сплюнул на брусчатку и побежал куда-то вверх по улице, пробиваясь сквозь толпу. «Опять мамаша драматизирует. Ну пропади она пропадом, лишь бы заткнулась наконец,» — мужчину самого удивила та злоба, с которой он это подумал. Обычная ссора, какая каждую неделю бывает, чего он на этот раз так взвёлся? Путь был обычный, даже можно сказать привычный. Мужчина свернул с набережной, прошёлся невесть сколько по грязным проулочкам под окнами парадных сталинок и голых хрущёвок, и остановился у пивного ларька. Он робко заглянул туда с нерешительностью, будто от этого зависел успех его предприятия. Очередь была совсем не большая для такого вечерка — только семь человек. «Есть!» — с ликованием подумал мужчина и встал восьмым. Признаться, он был феноменально хорош собой. Глаза тёмно-зелёные, томные и задумчивые, волосы чуть жидковатые, длинные и чернявые, роста среднего, строен и тонок. Он всё удивлялся, как с такой приятной мордашкой он ещё не обзавёлся женой. Но впрочем, он совсем к этому не стремился. -Вам чего, молодой человек? -Жигулёвского, литр, — мужчина загадочно улыбнулся. Молодая продавщица подняла на него глаза. -Ах, Яша, ты! А я то думаю, что голос такой знакомый. -Ты что, Тося, ещё со смены не освободилась? -А я, а я… Я уже! Пойдём вместе, Яша. Мне одной не так ладно, — затараторила девушка, подавая собеседнику в руки бутылку и срывая с себя передник. Она что-то сказала девчатам и выпорхнула на улицу. Она опять шла рядом с ним, как и в прошлую субботу. Впрочем, Яков уже знал, что так будет. Их с Тосей вечерняя прогулка стала такой же обыденностью, как и ссоры с матерью. Хорошо, когда бывшая одноклассница в пивном ларьке работает. Для тебя всегда литрушечка найдётся. Тося прижалась к его свободной руке и улыбалась. Её не по возрасту детские короткие косички болтались от быстрой ходьбы. Яков поморщился. Эти чересчур интимные намёки, касания и взгляды его раздражали. Впрочем, как и всегда. Но сегодня это ещё сильнее действовало на нервы. Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло в тонких чертах мужчины. Всё равно замуж не позовёт. И чего он каждый раз её до дома провожает? Яков не мог себе ответить и оттого совсем перестал об этом думать. На улицу медленно опускалась тьма. Зажглись фонари, улицы чуть опустели, а мужчина всё хмурился, будто свет ему был не мил. -Ты опять с мамой поругался, Якуша? Он раздражённо сплюнул. -Да так. Как всегда. Его выводило из себя это невинное «Якуша». Впрочем, как и всегда. -Вы обязательно помиритесь, — Тося сильнее сжала его руку и моргнула серыми глазёнками. -Конечно, помиримся. При этой мысли Яков почувствовал искреннее удовлетворение самим собой. Помиримся… Мать вечно его попрекала. Конечно, двадцать пять лет сыну, ни жены, ни детей, ни постоянного заработка. Вечно он не такой, вечно ленится и брынчит на гитаре лёжа на диване. Под конец недели мать и сын в конец друг другу надоедали. И они взрывались, обвиняли друг друга в своих несчастьях. Но Яков привык, он знал материнскую натуру. Он в такие дни уходил. Прятался у знакомых или проводил ночи с подружками, такими как Тося. И каждый раз мать пугалась и плакала, чуть ли не на колени становилась, когда он возвращался, просила прощения. И он прощал на время. И всё начиналось сначала. Якову нравились материнские слёзы. Чувство собственной неполноценности и гордость двигали им, принося большое удовольствие. Показался Тосин подъезд. Девушка чуть помедлила, поправила сползший платок и мило улыбнулась. Они оба знали, чем будут заниматься. Она не питала особых иллюзий. Ей тоже двадцать пять, тоже нет семьи, тоже давили родители. Тося хотела поскорее забеременеть, чтоб привязать Яшу к себе, хоть и понимала — тунеядец он и пьяница. Это был скорее акт отчаяния, чем прагматизм и холодный расчёт. Яков тоже сконфуженно улыбнулся. Почему-то он не мог унять чувство гадливости и недовольства собой. «Ну что же я, как в первый раз? Давай, Яшка, чего же ты стоишь. Всё как обычно, всё как всегда,» — с раздражением думал мужчина. -Пойдем? — спросил он. -Пойдём, — кивнула девушка. Но вдруг чей-то чужой голос разорвал тишину. -Яша? Яшка Страничкин, ты что ли! Мужчина обернулся и дар речи потерял от изумления. -Ваня? Перед ним стоял старый университетский друг. -Вот уж не ожидал тебя увидеть, — промямлил Яков, бледнея. -А я-то тебя! Страничкин не видел его уже года два, может больше, после крупной ссоры и, честно говоря, видеть и не хотел. Ваня Петров был на два года младше Якова и сдружились они давно — уже на первом курсе учёбы Петрова. Яков помнил его шебутным беззаботным парнем, помнил их ночные вылазки и выступления в одном ансамбле. Но в какой-то момент между ними как кошка пробежала, и всё закончилось так же быстро, как и началось. -О, Яша, какая с тобой леди! Ваня вежливо поклонился девушке, и та кивнула, вспыхнув. -Я Тося, — сказала она робко. -Ох, Яшка, ты совсем не изменился! Патлы что ли отрастил… Да впрочем неважно. Тосенька, чего вы стоите? -Да мы с Якушей чай хотели попить… Яков нахмурился и выразительно глянул на Ваньку. Должен же был понять, что не чай они с Тосей собирались пить. Но мужчина будто не замечал или не хотел замечать. -Ну, Тосенька, теперь извиняйте, Яшку-то мне придётся у вас забрать. -Как? — воскликнула девушка. -Мне он нужен по кое-какому дельцу. Впрочем не волнуйтесь, экая безделица, но сейчас очень нужен, поверьте, сударыня! И что такое приключилось с Яковом? Он сам понять не смог. Но Петров тащил его за собой, взяв за руку, при этом одновременно махал Тосе ручкой. Та неподвижно стояла в немом изумлении и ступоре, который и Яковом успешно завладел. Теперь вечер обещал быть не таким, как всегда. Двое мужчин вышли на Котельническую набережную. Яков Страничкин был в ярости, можно даже сказать в бешенстве. Он быстро шёл рядом с Петровым будто без цели, а тот не планировал убирать руку — знал, удерёт. Эта чрезмерная осторожность в конец раздражила Якова. Он выдернул руку. -Не убегу, не маленький! — рявкнул мужчина. Петров чуть покраснел и стушевался. -Ну что ты, Яшка. -На кой чёрт я тебе сдался? Или ты так, увидел и покоя нет? -Я тебя искал. Даже очень искал, — задумчиво ответил Ваня. -На квартиру к тебе ходил. -Да? — Яков удивлённо вскинул брови. -Ну ладно-ладно, это так серьёзно? -Вообще нет, а впрочем да, — затараторил Петров. -Это как? -Слышал совсем ты на дно опустился. Всё по бабам ходишь… -Нет, неправда! — взорвался Страничкин. -А Тоська тебе эта на что? Яков взмахнул рукой и не нашёлся что ответить. -Вот, вот она вся и поднаготная! — закричал вдруг Ваня. Такое часто случалось с ним от большого душевного напряжения или волнения. -Ни семьи, ни собственного угла! Давно бы уже женился, на работу нормальную устроился и встал в очередь на квартиру. Уже бы получил! А так влечёшь существование, как паразит, ей богу. -А ты прямо не паразит? — Яков усмехнулся. Ваня так и вспыхнул. -А я… А я что? Ну и что, что общежитии живу, зато работаю. -Учителем в музыкальной школе? -Зато у матери на шее не сижу! Яков раздражённо вскинул руку и опустил. Глубоко внутри он понимал правдивость его слов, но не давал себе эту правду признать. Самого себя обижать что ли? Мужчины помолчали, не найдя друг для друга слов. -Видел мою мамашу? — спросил вдруг Яков с неким удовольствием. -Видел, вся в слезах. Имени твоего произнести не может. Бедная больная женщина! Когда ты её изводить перестанешь? -Как она меня перестанет, так и я отстану. Всё мозги делает и делает, будто дел у неё других нет. Ей Героиню Труда и квартиру наверное дали только потому, что отец восьмого мая в танке сгорел. Какая!.. — Яков хотел было ругнуться, но на оживлённой улице не посмел. -Дура, — тихо закончил он. -Ай-ай-ай, мать родную так ругать! -Хватит морали читать, Ванька! Скажи, чего же ты хотел. Петров встрепенулся. -Ах, да! Ну в общем, узнал я о том, что живёшь ты так паршиво и начал искать. Думал может переехал ты или ещё чего. Но это неинтересно. Хочу тебе одно главное сказать, с человеком я недавно таким познакомился, просто солнце! Задумал я сразу, всё изменит это, да ещё и оказия такая великолепная случилась! Этот паренёк сын какого-то обкома профкома, короче говоря человечек самый нужный. И такое дело чудное, познакомился я с ним, подружились, и он мне говорит, три путёвки в санаторий достал. В Кисловодск! Сказал, ищет себе приятную компанию. Ну, я и подумал… Ты же знаешь, Яшка, ты мой самый дорогой друг, — Ваня задумчиво посмотрел на небо и перевёл взгляд на Якова. Тот даже вздрогнул, до того он был по-дружески нежным и внимательным. Ваня будто угадывал боль и скуку Якова, его утомлённость однообразной жизнью и неудачи на личном фронте. -Ты предлагаешь стать третьим? — просто спросил Страничкин. -Да, — так же просто ответил Ваня. -Ты должен ему понравиться. Вот я вас познакомлю, так ты с ним нежен будь, душа феноменально тонкая. -А зовут-то как? -Родя. Родион Цветков. -Ба! Так он не в моём доме живёт? Что-то фамилия такая знакомая… -Да-да-да! Один молодой человек в приподнятом настроении, другой с изумлённым и рассеянным видом шли по Котельнической набережной и видимо очень спешили. Они юркнули в подъезд парадной сталинки, огромной, кажется смотрящей на всех чуть высокомерно. Среди типовых хрущёвок и невзрачных многоэтажек она была жемчужиной, достижением бетонно-металлической мысли. Стекло, кирпич, мрамор причудливо смешались в одну какофонию окон, барельефов с серпами и молотами, рабочими и колхозницами. Яков ненавидел этот дом. Он представлялся ему одним огромным маяком социализма, смотрящим свысока на прочую шваль. «Если б они действительно принесли социализм, все бы жили в таких домах, все до исключения,» — думал с ненавистью Яков. Он ненавидел решительно всё и всех: и партию, и этого рохлю Брежнева, и герб, и гимн, и комсомол. И с этой щемящей ненавистью Яков поднимался по ступенькам рядом с Ваней, который с открытым ртом разглядывал роскошную мраморную отделку. -Рот закрой, муха залетит. Ванька простодушно рассмеялся. -Да здесь даже мухи золотые будут! Яков не удержался и улыбнулся, дивясь наивности и доброте Вани. Он всегда таким был, деревенским мальчишкой, не растерявшим индивидуальности и привычек в вихре московской жизни. -Ненавижу этот дом. -Отчего? Шикарный! Я слышал, здесь даже пятиэтажные квартиры есть. -Уж точно тебе не скажу, но здесь хуже, чем в хрущёвке. Стены как картон. Слышать можно как соседи в постели нежатся. -Яшка! — Ваня покраснел. -Давай не будем. Вот уже и дверь. Петров постучал. За дверью послышался какой-то шум, и мужчинам суетливо открыли, впуская внутрь. Иван смело зашёл, тут же оставляя деловито на вешалке пиджак, и пожал руку какому-то субъекту, вставшему так неудобно в проходе. Яков невольно вжался в угол. Он чувствовал себя неуютно, его словно голым выставили на улицу. Яков был убеждён: знакомиться с новыми людьми дрянь, особенно когда тебе от них что-то нужно. И приходится перед ними прислуживать, только чтоб получить своё. Яков поёжился и сглотнул. Он натянул дежурную улыбку и посмотрел на незнакомца прямо. Это было существо просто удивительное. Родион Цветков представлял из себя зелёного юнца, почти подростка. Это был долговязый худой парень со светлым приятным лицом. Оно словно светилось изнутри, до того было добрым и наивным, готовым любить весь мир. «Ну и дурачка нашёл,» — подумал Яков невольно. В благоговении парень поздоровался с Ваней, как с самым дорогим другом и с сияющим лицом повернулся к Якову. Увидев его, Цветков удивился и с детским наивным выражением подошёл к мужчине. Краска вдруг бросилась ему в лицо, и Родион даже не пытался не выдавать своего чрезвычайного волнения. Его светлые глаза испуганно бегали по фигуре Якова, не зная где задержаться. Якову показалось, что юноша о нём знал, знал как его зовут и кто он такой. Но Ванька скорее всего подсобил, выдал его за неимоверного героя, таланта. Он всегда любил преувеличивать заслуги других. -В-вы Яков Павлович? — тонким голоском спросил юнец. Яков не смог удержаться от улыбки от такого формального тона. -Просто Яша, — мужчина протянул руку, и чужая, тонкая и мягкая рука коснулась её. -Х-хорошо, Яков… то есть Яша, — быстро поправился Родион и ещё больше, как девушка, покраснел. -К столу, Родя? — спросил Ваня громким, весёлым голосом, чуть посмеиваясь. -К столу! — радостно, с особым облегчением, ответил Родион, и они прошли в столовую. Квартира была хороша. Она была обставлена со вкусом, хоть в советских магазинах и нельзя было найти приличную мебель. Но всё стояло так к месту и хорошо, что Яков не мог не признать, что его типовое логово было намного хуже. Столовая была светла и чиста. Тюлевые занавески развевались над столом, ломившимся от еды. Было необычно видеть такое разнообразие блюд, компота и наливок в мужском обществе. Яков точно такого не припоминал и был этому несказанно рад, ведь не ел с обеда. Хоть какая-то радость выходила от этой странной встречи. -Я так рад, что вы пришли, — с детским счастьем сказал Родя, выставляя на стол очередной салат. -О, «столичный»! Я так его люблю! — воскликнул Ваня. Родя улыбнулся. -Мамочка приготовила. Она любит, когда ко мне приходят друзья, — парень так ласково говорил об этом, что Якову стало дурно. Он вдруг вспомнил свою маму, которая сейчас на соседнем этаже проливала слёзы. Он скривился, отправляя себе в рот кусок холодца. -Невкусно? — спросил его с волнением Родион. -Нет, что ты, — Яков поднял глаза и рассмотрел фигуру нового знакомца получше. Он был по-женски стройным и утончённым, словно его вырезали из слоновой кости, а движения его были так плавны, будто Родион никогда никуда не спешил, да ему и не надо было. Лицо юноши было по-своему привлекательное, хоть и не было идеалом красоты. Оно имело некоторые лошадиные черты, продолговатое и узкое, рот слишком большой и тонкий, а нос длинный и прямой, как у греческой статуи. Но было что-то такое в его светлых глазах искристое и живое, будто вечный восторг и смешинка засели там, что оторваться нельзя было от них, как и не признавать их очарование. Волосы Роди были курчавые, как у негритёнка, но светлые и чуть длинные, щекотали ему мочки ушей. Тут Страничкин понял, что не только его квартира, но и он сам на порядок хуже всего, что принадлежало Родиону, и его самого. -Очень вкусно, — Яков сконфуженно улыбнулся и сам покраснел, не понимая от чего. -А сколько тебе лет? -Уже летом двадцать будет, — встрепенулся Цветков. -Юнец! — воскликнул Яков и сам погрузился в раздумья. Ещё почти ребёнок. Он вспомнил себя прошлого, девятнадцатилетнего парня, счастливого, ещё с надеждами на светлое будущее и собственное счастье. Но счастья нет, так думал Яков, нет удовлетворения жизнью, нет свободы, особенно в этой чёртовой стране. Яков тайно хотел эмигрировать, даже в ту же Польшу или Югославию ломануть, лишь бы избавиться от удушливых оков Москвы, советской жизни. В девятнадцать он был совсем как Родион, таким мечтательным, с переполненным от любви сердцем. Он любил выступать на комсомольских сборах и в кафе, набитых студентами, на танцах и в квартирах однокурсников. Его хвалили за виртуозную игру на гитаре, за новые пассажи, услышанные на заграничных пластинках, которые он доставал с большим трудом и за не меньшие деньги, за ловкие пальцы и глубокий, чувственный голос. Его обожали, он всех обожал и не думал, что может быть другая жизнь. Но всё иссякло. Знакомые выросли, обзавелись нормальной работой, жёнами, детьми, жильём. А он не вырос. Так и остался мечтателем, но уже без одобрения других. Молодёжь не воспринимала его. Он был для них уже стар. Ровесники не хотели с ним знаться. Слишком несерьёзный. Пропащий пьяница. Только Ванька о нём не забывал. Так и жил он ни для кого и незачем. И не хотел начинать другую жизнь. Яков сам себя считал пропащим и не хотел спасать себя или меняться. «Горбатого могила исправит,» — мрачно думал он. -Прекрасный возраст, — громко захохотал Ваня, хлопая Цветкова по плечу. -Мы с Яшкой тоже когда-то такими были. Ты знаешь, Родя, Яша человек основательный. Так на гитаре брынчит, заслушаешься. А сам и дня в музыкальной школе не проучился! -Да? — с большим волнением спросил Родион. Якову не нравилось такое внимание к своей фигуре, и он только сухо кивнул. -Ах, я так хотел познакомиться с вами, — вдруг сказал Родион. -Простите, с тобой, — быстро поправился он. -Мне Вилен Макарыч о вас много говорил. Тьфу ты, господи, опять оговорился! -Вилен Макарыч? — так звали университетского преподавателя Якова. -Да! Родя в том же университете учится, где и мы учились, — вставил Ваня. Якова это уже заинтересовало больше. -На каком направлении? -Пою. Эстрада, — Родя снова как девушка покраснел. -Дело хорошее, — Страничкин обвёл глазами комнату, и у него под ложечкой засосало. -А у тебя выпить есть? — просил он Цветкова. Тот чуть пришёл в себя. -Ну, наливка вишнёвая, мама делала, коньяк армянский, водка… -Яшка, так пиво же есть! — крикнул возмущённо Ваня, который не любил, чтобы покупки пропадали зря. -А я водочки хочу. И Родя поставил графин водочки. Для Якова вечер стал намного краше. С первыми ста граммами пришло облегчение и тепло. Яков закрыл глаза и с удовольствием чувствовал, как размягчаются его мышцы, как приятно горит грудь и горло, грея. Он тут же закинул в себя вторую стопку и наслаждался ощущениями, которые отуплялись до непонятного экстаза. -У отца твоего как дела? -У папы хорошо, только его так в профкоме нагружают, так много работы, что я почти его не вижу. Мамочка тоже всё в своей лаборатории, не вылазит оттуда. -Она же у тебя химик? -Ну да… Трудится во имя советской науки! С закрытыми глазами Яков с удивлением слушал историю чужой жизни, какой-то такой по-детски восторженной и счастливой. И у него так было когда-то, и он тоже был таким ребёнком. Водка будила в Якове феноменальную сентиментальность. От последней фразы Роди Ваня громко засмеялся и тут же задумался, будто что-то вспомнил. -Моих бы тоже нужно навестить. В Узуновку поехать. -Там ещё… как это… водонапорную башню не снесли? — живо включился в разговор Яков. Он был с Ваней в его родном селе и помнил, как они там славно объелись малины, потом наклюкались самогоном в подвале. -Нет, ты что! Я поседею, если она исчезнет! И они ещё много-много говорили. Родя был тихим и скромным и, стараясь никого не перебивать, задавал вопросы и улыбался, благоговея над старшими. Ваня громко смеялся, размахивая руками и всё время пытался как-то развеселить и растормошить Якова. Тот поддавался и сам становился весел. Он болтал без умолку о студенческих годах, передрягах и попойках почти с вдохновением, правда с ноткой какой-то печали. Родя, слушая Якова с открытым ртом, был, казалось, под его магическим влиянием. Он им восхищался, думая, что никогда не встречал такого умного, удивительного и красивого человека. Но жизнь Родиона Цветкова была ещё коротка и наивна. И поэтому он уже готов был Якову всё лучшее подарить. И Ваня видел это и предугадывал и очень быстро начал нужный разговор. -Ты говорил вроде, что в санаторий собираешься? -Ах да… — Родя смутился и покраснел. -У меня астма просто… — парень явно этого стыдился и отвёл взгляд. -А ты же в Кисловодск? -Да! -Ох, как повезло! Я тоже. -В смысле? — Яков начинал уже ничего ровным счётом не понимать. -А я тоже путёвку получил. Музыкальная школа дала, — Ваня показал язык, как ребёнок. -А ты? — Родя чистым взглядом, наполненным надеждой посмотрел на Якова. -Я? Да какие мне санатории! — мужчина махнул рукой. Ваня с укоризной и испугом посмотрел на Яшу. -Нет-нет! Яшке бы тоже нужно здоровье поправить. Знаешь, Родя, он однажды, лет семь назад, подхватил такую ангину, что даже в больнице лежал. Он до сих пор кашляет. -Правда? — Родя обеспокоенно посмотрел на Якова, даже не пытаясь скрыть своё участие. -Как ужасно! А может ты с нами поедешь, Яков?.. То есть Яша! — быстро поправился Родион, и его голос чуть подрагивал от волнения. — Я папу попрошу, он путёвку достанет. Он любит, когда у меня появляются друзья, и мне не скучно, — Родя ещё больше залился краской. -А что, и можно! Похоже, дело проворачивалось как нельзя лучше.