Куст фиалки

«Отчего же лифты не летают? Доставка прямо до двери. Может лучше пойти к Тосе? Нет… Вот правду говорит Ваня, что по бабам шляюсь. Какое ему дело! А впрочем…» Так, сменяя гнев на милость, затем снова переполняясь злостью, Яков медленно поднимался по лестнице, спотыкаясь носками туфель. Он выдул бутылку, может чуть меньше, но голова так кружилась-кружилась, глаза петляли от стены к стене, а разум будто размяк и вытек через уши. Но что это? Он добрался до своей родной двери, ввалился в неё, не думая, что она может быть заперта. Мама всегда его ждала. -Якуша, ты? Ох, Боже, спаси и сохрани! Нина Ивановна, женщина крайне нервозная и вечно чем-то больная, всплеснула руками. -Уйди, мамаша… Яков что-то ещё буркнул под нос, чем вызвал крайнее неудовольствие матери, даже истерику. -Ах, ты, неблагодарный! Бельмо на глазу моём! — Нина Ивановна ударила сына полотенцем и, просматривая украдкой на фотографию покойного мужа, вела Якова в его комнату. -Ради кого я тебя растила? Стыдоба! Узнал бы отец как ты его позоришь, с дуба рухнул! Бедный мой Паша… Эх ты, Яша, Яша… Мать не жалеешь, — тон Нины Ивановны с каждым словом становился всё несчастнее и мягче, и она уже начала жалеть сына, такого глупого, но единственного, горячо любимого. -Якушенька, ты где был то? — почти с мольбой спросила женщина. Яков повертелся на кровати, и перед ним плыло всё: пластинки, проигрыватель, старая школьная фотография, мамино лицо… -У Цветковых. -У Цветковых? Это что, которые в доме нашем живут? У них ещё сын молодой. -Да… -Вот это новости! Мамины шаги удалялись, оставляя за собой гулкий шум. Затрещали стаканы, и Яков сквозь сон знал, что это мама налила себе валерьянки. Наверняка она поставила перед собой образок — в годы войны она начала ещё больше верить, чем прежде — и молилась своим святым и богам на небесах, почему-то думая, что это поможет на земле. Бедная, старая женщина. Когда она уже поймёт, что не нужна больше ему? А он без неё больше никому не будет нужен. -Ну что, Яшка, рад хоть-то? Ну, что ты молчишь? Красиво, скажи! Со вчерашнего дня у Якова Страничкина болела голова. Он даже не смог выпить на дорожку в Москве и был абсолютно трезв ещё половину дороги, что его несказанно раздражало. Ни с Ванькой, ни с Цветковым он так до вечера и не смог культурно напиться. Эти, как считал Яков, олухи всё в окна пялились, пытаясь разобрать очертания деревень и городов. Но движение поезда всё сносило и оставляло только размытые картинки на стекле. Яков не помнил, когда в последний раз днём не выпивал и рюмки. Ему казалась жизнь такой гадостью, что на трезвую голову её воспринимать не хотелось. Реальность сразу больно ударила по мужчине: головная боль, ломота в спине и трясущиеся с бодуна руки. Но это он мог пережить — сел в купе и спи, ведь папаня Цветкова хорошие билеты достал. Но Ваня и Родион так часто и много болтали, а Яков будто чего-то не понимал или понимал слишком много и всё время лежал на верхней койке и ворчал. -Не орите, голова болит! -Может кто взял по сто грамм? -А пиво? -Нет? -Что вы за дураки! Всё сокрушался Яша Страничкин. Но, считая его страдания привычными или даже необходимыми, Иван молчал, заставляя молчать и бедного Родиона, которого каждое жалобное слово словно по груди ножом било. Его мягкая душа всех любила, в том числе и этого ворчливого, грубого Яшку, который казался парню таким несчастным и непонятным, словно сфинкс был перед ним. Родя никогда не видел таких людей, и он был очарован этой новизной. Все вокруг него с детства были такие добрые, счастливые, всегда его любили и щадили, а он совсем не такой, другой. Родя всё вздрагивал, когда обращались к нему, краснел, и у него всё так некстати валилось с рук. «Что за дурак, что за дурак!» — сокрушался он, пролив чай, бережно приготовленный для Якова. -О, смотрите, братцы! — закричал Ваня на весь вагон и прилип к стеклу, не веря глазам, что может видеть так много, что перед ним пролетают сёла и города Советского Союза, будто альбом листаешь с картинками. Пусть Яков и был чуть зол, но он не мог отказать себе в чувствах, которые охватывали его спутников. Они втроём радовались непонятно чему и восхищались непонятно зачем. Может тому, как сильна мысль человеческая, что мчит их на поезде в другой конец страны. Может величию и необъятности своей Родины, которая раскинулась на одну шестую суши. Может матушкой природой, которая была особо хороша, цвела и жила в первые недели лета. -Ну что, Яшка, рад? Ну, что ты молчишь? Красиво же! — снова повторил Ваня. Палило жутко солнце, и как-то жарко было. Яков привык к московской погоде и не ожидал такого напора горячего воздуха и ветра, слетающего откуда-то с гор. Он не помнил когда они высадились после суток тряски и полусна, он не видел перед собой вокзала, раскинувшего округлые окна и узоры перед ним. Он был строг, как и любое казённое здание девятнадцатого века, но по-провинциальному хорош. Яков словно видел сотни других таких вокзалов, только без белой, вырезанной в кирпиче надписи «Кисловодскъ». -Ох, ну… — промямлил Яков, приходя в себя. -Красиво! — впервые громко подал голос Родион и рассмеялся чисто и звонко. -Тебе, Яша понравится здесь! Ох, как понравится! Родион взвалил на себя чемоданы и уверенно пошёл вперёд, будто знал куда ему точно нужно. Ваня и Яков поспешили за ним в недоумении и только могли переглядываться друг с другом. -Ты был уже здесь что ли? — спросил Страничкин настороженно. -Конечно! Пять раз уже. А вы что, не были? — с искренним удивлением ответил Родион. -А как быть? Денег у меня столько нет, чтоб по десять раз в год туда сюда мотаться, — буркнул Яков, раздражённый чужой непосредственностью. -Да и отцы у меня не главы профкомов. Родион пристыженно покраснел и замолчал. Он обещал себе больше не говорить такие глупости. Но время для нашего читателя отвлечься от героев. Их вездесущая судьба куда-нибудь да заведёт, не избежав взлётов и падений, разочарований и великого счастья в этом городе у подножия Кавказа, ведь недаром её злодейкой зовут. Мы последуем за ними, а автор, как опытный следователь, бережно впечатает их жизни в бумагу, не избежав, конечно, и некоторых прикрас. Перед ними, словно замок, стояла жёлтая филармония и поблёскивала серебряной крышей, огромная, величественная, сразу вызывающая какое-то любопытство и желание войти внутрь. Маленькая улочка, ведущая к Курортному бульвару, была полна людьми, запахами еды, весёлым гамом и смехом. Якова поразил этот безумный напор отдыхающих, женщин и мужчин, некоторые из которых были так празднично и хорошо одеты, стариков и шумных детей, улыбающихся или плачущих по только им одной понятной причине. Яков в Москве тоже бывал и в очередях, и в толпах. Но тут было что-то совсем другое, ленивое и расслабленное, что Страничкин сам почувствовал эту лень и чуть успокоился. Ссориться и спорить ему уже ни с кем не хотелось. Он просто смотрел, наблюдал, открыв рот, примечая каждую мелочь вокруг, каждую травинку, бережно укладывая впечатления в своё воображение. Хоть Яков и был с виду циничен, но он так любил мечтать, что делал это каждое утро, лёжа в постели и прикрыв глаза. Он и сейчас уже думал, как окажется в комнате, уляжется на кровать и будет представлять всё это, как какую диковинку, как одно из светлых воспоминаний. Но бурная болтовня Родиона и Вани заставляла Якова выныривать из мечт и включаться в реальность. -Вы в каком санатории с Яшкой-то поселитесь? -Да тут он, перед твоим носом. «Нарзан» называется, — с восторженной гордостью отвечал Цветков и показывал рукой куда-то вправо, на длинное, старинное угловое здание, смотрящее одной стороной на Куротный бульвар, а другой на маленькую узкую улочку, где непрерывным потоком толпились люди. Санаторий был пятиэтажным, с архитектурой начала двадцатого века, с округлыми окнами и показной напыщенностью и строгостью. Яков оглядел его и удивился, что здесь ему придётся провести две недели. -Помпезный! — воскликнул Ваня и вздохнул. -А я получил от школы путёвку в какую-то гостиницу «Кавказ». -О, так это недалеко! Всего двадцать минут отсюда. -Двадцать минут! — сокрушился Ваня и было поник, но уныние не было свойственно его нраву. -А хотя ладно! Всё равно пешком ходить полезно, особенно по такому месту. Так, клятвенно пообещав друг другу встретиться через час, мужчины решили поскорее избавиться от чемоданов. Впрочем, это не так заслуживает отдельного описания, ведь любые подобные заселения, номера и санатории похожи на друг друга с обильным количеством мрамора, дерева и ковров, которые так любят советские архитекторы. Пережив пять минут позора с показыванием паспорта, Яков наконец-то мог выдохнуть и ворчать с ещё большей силой, ведь головная боль и тремор не спешили проходить. Родион был так весел, свеж и здоров, что Страничкин злился и не понимал, зачем этому юнцу лечиться, да и зачем лечиться ему самому? Зачем он приехал сюда в такой нудной компании, а лучше зачем приехал вообще? Его сомнение словно кошка драло и вызывало крайнее раздражение и недовольство в первую очередь Цветковым, а в последнюю очередь собой. Их заселили в комнату с ковром на полу, окна которой выходили вроде и на бульвар, но и на какое-то страшненькое здание. Якову показалось, что его наверняка ещё с революции не ремонтировали. Но, нужно было приходить в себя. «Может, — подумал Страничкин с некоторой долей надежды. -Мне и правда здесь понравится. Только чуть-чуть… Я буду просто больше сидеть на воздухе, подальше от этих идиотов.» Яша с нетерпением спустился на улицу. Начинался вечер, пахло прохладой и мокрой травой. Мужчины, следуя общему потоку людей, прошлись у Нарзанной галереи, заглянули в грот к Дьяволу, но их тянуло в парк, который бушевал зелёной листвой, был прохладен и хорош, где речка журчала так мило, и люди то сидели, то лежали на частых скамейках. Узенькая дорожка вела их вглубь парка, немного таинственную и тёмную, но совсем не страшную, ибо толпа безобидных отдыхающих сделает любое место безопасным. Где-то справа, за оградой, плескалась речушка Ольховка со своими каскадами и маленькими водопадами, свойственными горным речкам. С другой стороны спускались ивы и зеленью горели, и перекидывались изящные мостики через берег. Мужчины разговаривали кто о чём: о дороге, о номерах, о гостиницах и о туристах, окружающих их со всех сторон. Ваня говорил об Узуновке, о своих учениках в школе, которых он учил гитаре и пению. Родя о родителях и бесконечных родственниках, что он на завтра закажет звонок на почте, что им весело будет в этом провинциальном городке, и как будут они гулять и гулять по парку, пока они все тайны его не узнают. Яков молчал. Ему скучно было с такой компанией. Ему уже купили стаканчик пива, и он чувствовал себя спокойнее, чем раньше, но не более удовлетворённо. Он глядел на чужие лица с вопросом и любопытством, словно пытался отгадать их жизнь и характер. Старики, мужчины, женщины, подростки… столько крутилось их в голове! Он чувствовал, как на него тоже смотрят, в основном совсем молоденькие девушки. Они томно ловили его взгляды и замечали, что он наверняка москвич, наверняка из приличной семьи. Яков привык быть с женщинами, ему даже в какой-то степени было необходимо с ними быть, ведь жизнь его бессмысленная становилась так чуть более осознанной, хотя чаще всего отношения ничего не давали кроме пустых трат на подарки и секса. И девушки подмигивали ему и улыбались, надеясь увидеть его ещё на ближайших танцах. Страничкин совсем не удивлялся такой реакции, знал, что мордашка у него симпатичная, и что костюм на нём был неплох. Но вдруг, просматривая дальние скамейки, Яков увидел какую-то девушку. Она не смотрела на него, совсем нет. Её глаза были опущены в какую-то книгу, что показалось сначала Якову просто любопытным. Но потом, взглянув на неё второй, третий раз, он заметил её особую красоту. Чёрные, кудрявые волосы спускались ей до плеч, оттеняя и так необычно белую кожу. Глаза казались и русскими, и нерусскими одновременно, миндалевидные и большие даже за толстыми стёклами очков. Незнакомка подняла голубые глаза и обвела ими толпу холодно и безразлично, хотя чувствовал Яков — за ними скрывалась страсть, огонь, недоступный посторонним. Вдруг она глянула на Яшку. Так, просто скользнула взглядом, одинаковым для всех прохожих. Но на её губах промелькнула улыбка. Она заметила его. В сердце у Якова будто что-то кольнуло. Он точно это почувствовал, и сжал полы пиджака. Что это такое? Что за чувство? Ему всё казалось, что он уже где-то видел эту женщину. Когда-то давно, может быть даже здесь, в этом в парке. Ему казалось, что он её уже готов был полюбить. Но не играет ли с ним воображение? Он попытался рассмотреть ещё лучше её лицо, прямоугольное и длинное, с по-русски упрямым, квадратным подбородком и по-восточному чувственными губами. Но вот она снова опустила глаза. Яков вздохнул и опустил тоже. В горле словно застрял какой-то комок. Страничкину была обидна такая бесстрастность девушки. Все смотрят, а почему не она? Ваня заметил заинтересованность Якова. -Что, красивая? -Да… -М-может подойдём, познакомимся, — неловко подключился к разговору Родион и покраснел. «Видно, тоже заприметил,» — со злорадством подумал Страничкин. -А пойдёмте! Попытка не пытка. Ну не бледней, Яшка, не укусит она тебя! — громко и со смехом ответил Ваня, и тут пришло время Якова краснеть, ведь этот простачок так орал, что и предмет их воздыханий наверняка услышал все эти глупости. Улыбка девушки растянулась до ушей. Правда, услышала. Ну Страничкин его и поколотит! Тем временем они остановились у вожделенной скамейки. Первым начал Ваня. У него, впрочем, не было ни чувства меры, ни должного такта. -А что вы за книгу, товарищ, читаете? «Ах, зачем он сказал это глупое «товарищ»! Какой она товарищ? Она сударыня!» — со злостью и стыдом думал Яков. Он не замечал, что глаза его вылазили от напряжения из орбит, а рожа стала красная, как будто его краской намазали. Оттого он был так смешон, что сравниться с Ваней по дурости даже не мог. Вне сомнения, он бы выиграл. Девушка ещё раз осмотрела всю компанию, в особенности Страничкина, и рассмеялась так звонко, мило, что заставило Якова встрепенуться. -Да так, Чернышевского. -"Что делать?» — с воодушевлением спросил Родион, который краснел и бледнел не хуже своего бедного товарища. Похоже, с женщинами ему пока не доводилось близко знакомиться. -Да! Второй раз перечитываю, — глаза девушки блестнули, и она подала Цветкову руку. -Я Виолетта. -Приятно познакомиться, Родион, — Виолетта пожала ему руку. «Вот шельма! — Яша был готов трястись от злости. -Как она могла ему руку пожать, этому молокососу первому!» Яков понял, что ему срочно нужно было исправляться, но его грубо перебили. -Виолетта? Виолетта Райзман? Глаза Вани засияли и распахнулись ещё больше. Он улыбался так счастливо, что Яков никак не мог взять в толк — откуда он мог знать её? Разве у него есть знакомые, которых Страничкин не знает? Девушка сначала растерялась, но потом вдруг встала с громким возгласом, похожим на ликование. -Ваня, ты что ли? Ох, как я тебя не узнала! Ты так изменился! Мужчина и женщина прыгнули друг к другу в объятия, будто они были знакомы много лет. Почему казалась она Якову столь знакомой? Неужто правда виделись? Ему показалось, что так точно и было. Но когда? -А кто это с тобой, Ваня? — взгляд девушки стал вдруг тёплым и нежным, совсем не таким, как в первый раз. Она осматривала всех троих мужчин, но всем им казалось, что Виолетта смотрит только на одного него. «Я что ж… Неужели я ей нравлюсь?» — с опаской, краснея, думал Родион. «Что же, неужели она тоже меня знает? Смотрит так…» — думал Яков, и в его мыслях было больше справедливости и смысла. Виолетта смотрела на него таким же любопытным взглядом, и будто с вопросом, ведомым только ей самой. -А, это Родя, но вы уже знакомы… мы только благодаря ему и приехали сюда! А это Яша… Ну что ты, как бука! Как будто чужие люди! Мы с ней, Родя, на студенческой весне познакомились в шестьдесят пятом. Страничкина вдруг осенило. «Точно, это же та Виола! Точно она? Как совсем другая! Взрослая такая, совсем женщина…» Глаза Виолетты вдруг округлились. Она отшатнулась от Яши, бледнея, и повернула голову в противоположную сторону. -А, это ты, — на её лице появилась нервная ухмылка. -Патлы отрастил что ли? Её пренебрежительный, насмешливый тон обескуражил Якова на секунду. Он с надеждой повернулся к Ване, но тот опустил голову и с сожалением посмотрел на Яшу. Что он хотел этим сказать? -Ну, мальчики, мне пора, — скороговоркой сказала Виолетта и собралась уже ретироваться, хоть и совсем недавно смотрела так тепло. Ваня округлил глаза и чувствовал себя явно неловко, особенно перед Родионом. Тот сжал стеснённо руки и напряжённо ждал развязки, не давая себе права вмешиваться в чужое дело, по крайней мере на сколько позволяло его воспитание. -Ну что ты, Виола? Ну давай погуляем! Дойдём до долины роз, — увещевал Ваня. Но девушка была строга и категорична. Впрочем, как читатели узнают дальше, она всегда была такой. -Прости, — процедила она, и лицо Вани вновь поменялось, и он теперь спокойно, но не без сожаления, смотрел на Виолетту с пониманием, совершенно непонятным Якову. Прямо сказать, Виолетта ретировалась. Теперь Якову было ещё дряннее в этом обществе полудурков. Он ей не нравится, это уж точно. Но такое положение точно заставляло Якова поразмышлять, что бывало с ним редко в его пассивной жизни. «Родя, чёрт его дери! А его, Яшку, за что? Да, мы тогда с Виолеттой так некрасиво расстались… Нет, совсем некрасиво. Неужели спустя пять лет обижается? Ну что ей? Муж наверное у неё уже есть. Нет мужа, так работа. Она же из Астрахани? Нет, она там училась. Она же из села какого-то… Да! Как его? Тукуй, Мукуй… Татарское что-то…» А от мыслей больше никуда и не денешься. Они текут, текут сами по себе, заставляя Яшу мучится от непонятного чувства. В нём словно что-то пробудили против воли, и это что-то так зудело и болело, как старая рана, только на время переставшая тревожить. Яков догадывался что это может быть. Вот бы встретить её ещё раз, и он точно поймёт! Он не мог перестать смотреть под ноги, боясь вдруг встретиться с чужим взглядом. Ваня знает… А Цветков слишком проницателен. Впрочем, это совсем не его дело. Совсем не его…