Дети Эзна: Ритуал

Психиатрическая лечебница «Граттаж»

посёлок Тихая река

4 года назад

Темно. Сказали, перебои с электричеством. Несколько лампочек лопнуло. Заменить успели не все. Точно не меняли там, куда она шла, — в дальнее крыло, ближе к карцерам, где держали особо буйных пациентов. Двери их камер так редко открывали, что решили для начала обеспечить светом другие помещения. — Можешь зайти в другой раз. — Широкая спина врача маячила тускло-белым халатом впереди. — Сегодня… не лучший день для посещений. Два конуса света от фонариков прокладывали путь по тёмному коридору. — Та сё нормально, — она старалась унять дрожь. Тщетно. Они прошли мимо окна. Через него проникал размытый красный свет, изрезанный решёткой. Отчего-то красная, будто источающая кровь, луна этой ночью светила ярко. Настолько ярко, что казалось, будто она заполняет собой всё небо. Ни облаков, ни звёзд, ни иссиня-черного полотна — лишь багровое марево. Тени — иллюзии ли или запертые между мирами души — танцевали на каждом пятнышке света. Воздух густел, занятый гостями из другого мира. Ни один здравомыслящий человек не сунулся бы сюда в одиночку в такое время. И она тоже. Но это единственный случай за пять лет, когда у неё появился шанс получить ответы. Момент, когда безумие одерживает верх над здравым смыслом, а здравый смысл прорывается сквозь толщу безумия. Их небольшой конвой — она, четыре охранника и врач, — остановился. — Посветите, — приказал последний. Два охранника направили свет фонариков на массивную железную дверь с вентилем посередине. Врач приложил бейджик к электронной панели сбоку — раздались писк и щелчок. — Открывайте. Охранники без фонариков в четыре руки начали крутить вентиль. Сбоку донёсся стук. Размеренный глухой стук в стену. Раз, два, три. Пауза. Вентиль жалобно скрипел под натиском охранников. Стук. Раз, два, три. Пауза. Она старалась не оборачиваться, чтобы не увидеть лишнего. Не знать, откуда доносится стук. Не понимать, кто его издаёт. Стук. Раз, два, «хрящь». Как будто арбуз раскололся о стену. Послышался жалобный стон, а затем каркающий, захлёбывающийся смех. Она всё-таки посмотрела в ту сторону. Тени на стенах, куда попадал свет, неистово танцевали. Угловатые конечности сходились и расходились, удлинялись и сокращались, превращались в кружащиеся узоры. Отверстия вместо глаз и рта кривились в безудержном смехе. К счастью, бесшумном. — Идём. — Врач шагнул во тьму камеры. Она вошла следом. Изо рта вырвался пар. В камере стояли холод и запах нечистот. А ещё страх. Он пропитал помещение, превратился в воздух и закрадывался в ноздри и глотку. Единственное, чего сейчас хотелось — бежать. Окон не было, поэтому свет луны не проникал внутрь, а тени не танцевали и не насмехались над живыми. Пока что. Не успели зайти, наверное. Но зайдут. В кровавое полнолуние для них нет запретных мест. Свет фонариков гулял по углам камеры, специально обходя стороной стену напротив входа. Место, где сидел человек, прикованный кандалами. — Удивительно спокоен. — Врач поправил очки на носу и предупредил: — Не дольше пяти минут. Пять минут. Непозволительно долго. Она справится и за минуту, если заставит себя преодолеть испуг и пойти вперёд. Задубевшие ноги едва переставлялись, когда она приблизилась к заключённому-пациенту. Свет фонариков почти не дрожал — охранники старались не шевелиться, чтобы не разозлить узника. И прямой свет на него, конечно, не направляли. Потому что тоже боялись. Она остановилась в метре от пациента. Спутанные черные волосы свисали до груди, борода колтунами ложилась на живот. Рубашку не меняли давно. Она пропахла потом и вонью камеры. Вокруг лба, шеи, туловища, ног — всюду — крепились металлические браслеты, вбитые в пол и стены. Рубцы вокруг рта, одни свежие, другие белые, почти слившиеся с кожей, подсказывали, что он не раз впивался до крови в губы зубами. Тени под глазами, впалые щеки, кожа обтягивала скелет — он ел мало, спал плохо. Если вообще спал. Он не жил здесь, его заставляли жить. Пригвоздили к полу и стене так, чтобы он почти не шевелился — чтобы не убил себя. По крайней мере, пока. Его глаза были открыты. Они казались чёрными омутами, будто глазницы вовсе пустовали. Но вот во взгляде блеснула осмысленность, когда она подошла ближе. Значит, помнит её. Только она не знала, как к нему обращаться. Ей было восемь, когда его забрали. Тем не менее: — Пап?.. Его зубы вонзились в нижнюю губу. Выступила кровь. Дыхание участилось. Мышцы всего тела напряглись. На левой руке ближе к тыльной стороне локтя засветились два рунических знака, на правой руке горел один. Они выглядели как клейма, поставленные совсем недавно. Как же ему, должно быть, больно… Но прочь-прочь жалость. Ведь только сегодня он хоть сколько-нибудь соображает: понимает, кто он, и не пытается всех убить. Пока что. Его кулаки сжались. Он осклабился. — Следи… — рычание, да такое звериное, что рука охранника дрогнула — фонарик мазнул светом по лицу. — Снова… юноши… Глаза его закатились. Чёрную склеру паутиной прорезали набухшие капилляры. Тело задрожало. Зубы сильнее впивались в губу, удивительно, как вовсе её не разорвали. Кровь стекала в чёрную бороду. Она отступила на шаг. Но не ушла. Уговорила себя не сбегать. Чувствовала, что он скажет что-то ещё. — Следи, — прохрипел он, — за смертями. Всё повторится. Коанд… Камеру наполнил издевательский шипящий смех. Искорёженные насмешливые рожи теней заплясали на стенах. Воздух наполнился чем-то едким, горло и глаза защипало. Тени повторяли, шепча: — Коанд. Коанд. Коанд. Следи. Следи. Следи. Смертями. Смертями. Смертями. Танцующие тени заполнили светлые места камеры, завели хоровод. Теперь она отступала, зажимая уши. — Быстрее, выходите, — услышала она врача. Пленник закричал, словно его разрывали на части — и её разум как будто волной снесло в неизвестность. Зрение пропало, она видела только черноту со взрывающимися цветными пятнами и изогнутыми ухмылками теней. Горло перехватила паника, ноги обдало жаром. Она стоит на месте? Или идёт? Бежит? Где она? Кто она? Может, она уже мертва?.. Осознанности хватило лишь на то, чтобы понять: не надо сопротивляться крепким рукам, утягивающим куда-то. Наваждение кончилось, как только захлопнулась дверь, а охранники, ожидавшие всё это время снаружи, закрутили вентиль. — В порядке? — Врач сидел на корточках напротив неё, когда зрение вернулось. Она и те двое охранников, что держали фонарики, полулежали на полу. Пытались перевести дыхание и прийти в себя. — Жива? Она судорожно кивнула. — Надеюсь, оно того стоило, — в голосе врача сквозило недовольство. Отвечать не хотелось, она сомневалась.