Sk8er boi

Больше всего на свете Ёнджун не любил две вещи: будильник и свой дом. К счастью, ему сегодня нужно было только на ночную смену, поэтому днём он мог спокойно отсыпаться, не беспокоясь ни о чём. К несчастью, у него есть друг по имени Чхве Бомгю, который разбудил его своим звонком и захотел встретиться, чтобы поговорить о чём-то «жизненно важном». И даже отговорка о том, что Ёнджун живёт не по сеульскому времени на Бомгю не сработала. Каждый раз, когда Ёнджун начинал вспоминать о своей жизни в Сан-Хосе в Калифорнии, Бомгю обрывал его резким «Ты жил там пару лет после своего рождения, что ты там вообще можешь помнить?». После этого между ними обычно начиналась очередная перепалка. Вставать не было никакого желания. Родители пораньше с утра успели поругаться, поэтому он смог заново заснуть только после того, как они оба ушли на работу и весь дом снова погрузился в тишину. Вставать не хотелось, но желание узнать то, что ему хочет сообщить Бомгю всё же пересиливало сонливость, и он неохотно оторвал свою голову от подушки и свесил ноги с кровати. В голове всё ещё гудели отголоски утренних криков, ставших уже нормой, отчего вернуться в реальность из мира снов было сложнее, чем Ёнджуну хотелось бы. Как давно это началось? Ёнджун уже и не помнил, только вот ему кажется, что все его воспоминания о детстве и о его взрослении насквозь пропитаны кислотой, которой плюются его родители во время бесконечных ссор. «Когда ж вы уже наконец разведётесь…» Подобные мысли приходили в его голову вот уже последние лет семь. Когда Ёнджун был ребёнком, он верил, что всё ещё может наладиться, что мама и папа перестанут кричать друг на друга, что ему больше не придётся убегать из дома к Субину или в гараж, чтобы не попасться под горячую руку. Когда Ёнджун стал подростком, он перестал верить во что-либо и просто хотел, чтобы его не трогали и не входили в его комнату. В комнату, ставшую своего рода крепостью для маленького ребёнка, которому хотелось укрыться от всего и не слышать оглушающих криков, каждый раз резавших по оголённой детской душе. Кое-как переодевшись ленивыми движениями и отыскав затерявшийся в простыне телефон, Ёнджун поплёлся к выходу. Проходя мимо стола, который был старательно убран от остатков еды после просмотра сериала, он взглядом зацепился за счастливые лица на фотографии в рамке. Они тогда выбрались на три дня на природу на машине дедушки, так как собственной ещё не было. Сон под открытым небом у костра, разглядывание созвездий, оторванность от всего мира в окружении только самых близких людей. Ёнджун давно не ощущал этого. И он сомневался, что испытает это ещё когда-нибудь в жизни. «В какой момент всё пошло не так…» Ёнджун не знал. Сколько бы он ни пытался думать над этим вопросом, глотая слёзы после очередной партии криков за тонкой стеной и прижимая к себе подушку, он не мог дать ответа. Возможно, когда Ёнджун решил признаться им о своей ориентации и родители долгое время отходили после таких откровений? Или, может быть, когда оценки Ёнджуна стали ухудшаться в школе и родители ругали его за это? А может тогда, когда он только родился и матери пришлось на некоторое время оставить университет, чтобы заботиться о новорождённом сыне? Когда бы это ни началось, Ёнджун точно знал, что его вины в этом нет, пусть ему и было свойственно думать иначе, когда он был помладше. Мысли о том, что родители ссорятся из-за него, доставляли тогда ему немало хлопот. Но, став постарше, он осознал, что даже если его присутствие в жизни родителей как-то повлияло на их взаимоотношения, то вся ответственность была только на них самих. Ёнджун не выбирал рождаться, ни один ребенок не в состоянии это контролировать. Дорога до гаража, где они условились встретиться, была знакома с детства, поэтому даже с закрытыми глазами Ёнджуну удалось бы добраться без проблем. Ведь именно в гараж во время ссор он сбегал чаще всего. Так что запоминание мельчайших деталей по пути туда было скорее неосознанным действием, следствием частых повторений. Вот дом Субина, который также был для него своеобразной крепостью. Вернее, одна определённая комната в этом доме, зайдя в которую можно было подумать, что Ёнджун действительно там жил, учитывая количество его одежды, находившейся там. Комната Субина. Ни один из них сейчас уже не смог бы вспомнить, сколько раз Ёнджун оставался там на ночь. Маленький круглосуточный магазин, в который Ёнджуну нравилось заглядывать ранним утром, когда на улицах ещё не было людей, и заводить разговор с одним из продавцов, который по совместительству был его однокурсником. А рядом с этим фонарём, излучающим тёплое свечение, Бомгю поранил коленки, когда в первый раз попробовал встать на скейтборд. Он не удержал равновесие и повалился на тротуар, пока Ёнджун смеялся с его бурчания под нос, но позже он всё же предложил руку помощи. Ёнджун хотел научить Бомгю ездить на скейтборде, но после первой же неудачи тот сдался и поклялся подальше держать от скейтбордов. Правда, на двадцать первом году жизни Бомгю повернул, видимо, куда-то не туда, раз Ёнджун с Субином услышали от него самого о походе в скейт-парк. А ещё та прогулка с Тэхёном под дождём, когда они оба пришли со скейтами… Да, Бомгю определённо не сдержал своё детское обещание не вставать больше на скейтборд. Хотя, если задуматься, то именно Ёнджун запустил эту череду событий, позвав тогда Бомгю посмотреть на то, как катается Тэхён. И вполне возможно, что Бомгю хочет поговорить о чём-то, связанном с Тэхёном, если вспомнить, как эти двое сблизились за последнее время. Ёнджун шёл неторопливым шагом мимо давно знакомых домов, освещённых фонарями, скользя по ним расфокусированным взглядом. Поцарапанный забор, мигающий свет в окне второго этажа, новая детская площадка, тонкие стволы сакуры, посаженной совсем недавно и старый, родной сердцу персик, знающий, наверное, о жизни Ёнджуна столько же, сколько знают его друзья. Хотя его друзья не знают, откуда на самом деле на коре персикового дерева появились эти глубокие царапины. Они также не знают о том, что эти царапины могли быть оставлены на его собственном теле, если бы тогда его рука с зажатым ножиком не дрогнула. Ёнджун остановился напротив персика и, оглянувшись и не заметив никого в тёплом вечернем свете, он подошёл к дереву. Становясь под густой зелёной кроной, он вынул руку из кармана джинсов. Ёнджун провёл ладонью по коре, задерживаясь на углублениях, местами совсем поверхностных. Хоть это и было давно, он отчётливо помнил каждый раз, когда он прибегал сюда в надежде, что после нанесения неровных линий на коре дерева, ему станет легче. Хотя бы ненадолго. Потому что в тот день отчаявшемуся мальчику, у которого на душе разгорался пожар от необоснованного чувства вины, смешанного со страхом, впервые задумавшемуся о причинении вреда собственному телу, это помогло. Помогло на время успокоить дрожь в голосе и сбившееся от слёз дыхание. Ёнджун помнил в мельчайших деталях тот день, словно он был только вчера. Жаркая, душная погода, настежь распахнутые окна и едва подвижные шторы, приставка в руках и диванная подушка, сброшенная на пол перед телевизором. Маленький Ёнджун собирался опробовать новую игру, диск которой его папа купил пару дней назад, когда размеренный стук столовых приборов, раздававшийся из кухни, где обедали родители, прервался резким хлопком по столу. Мальчик вздрогнул, его сердце тут же забилось быстрее, и он вмиг забыл про игру, начав прислушиваться к внезапно наступившей тишине. Но она не продлилась долго, потому что послышался скрипучий звук отодвигаемого стула и звон посуды, небрежно брошенной в раковину. — Ты просто уйдёшь, не сказав ни слова? — Ёнджун мог отчётливо представить, как отец говорит это, сжимая руки в кулаках и не оборачиваясь на его уходящую мать. — А что ты хочешь услышать? — голос его матери звучал устало. Это был её единственный выходной, и последнее, чего она хотела, это тратить его на ссору. Тем не менее она не ушла молча, а продолжила уже начатый напряжённый разговор. — То, как я жалею о том, что вышла за тебя замуж? Вспоминается, как я крутилась как белка в колесе с ребёнком на руках, готовясь к нашей свадьбе, пока тебя это даже не волновало. Последнее предложение она произнесла едва слышно, но в доме стояла гробовая тишина, поэтому и Ёнджуну не составило труда его расслышать, не говоря уже о его отце. Сказав это, его мама прикусила губу изнутри и отвернулась, скрывая лицо за волосами и прекрасно понимая, что фразы, подобно этой, являются спусковым крючком. — Жалеешь, значит? — раздался ещё один скрип, издаваемый стулом, но уже не такой резкий, как первый, отчего Ёнджуну стало ещё волнительнее в ожидании всплеска агрессии со стороны отца. — Ну да, конечно, я же тебе и всей твоей семье всегда как кость поперёк горла сидел. Вы же все такие идеальные, всегда поступаете правильно, ни единой ошибки! Один я у вас не такой, да?! Один я всегда и везде во всём виноват! Ёнджун не помнил, из-за чего началась ссора конкретно в тот день. В процессе игры он не слышал спокойную беседу родителей, потому не мог сказать, с чего именно всё завертелось. Единственное, что Ёнджун точно знал, так это то, что большинство ссор в их семье действительно происходило по вине его отца. По его вине, ведь именно он любил выпить и соглашался на это каждый раз, когда ему предлагали, именно он ставил себя выше других, именно он большую часть времени по отношению к другим людям был эгоистом. Именно он в ссорах любил выбирать позицию жертвы, словно пытаясь в глазах маленького Ёнджуна выставить его мать виновной в их неспокойной семейной жизни. И каждый раз, что сейчас, что тогда, Ёнджуну просто становилось до жути противно от этого. Скрип колёс проезжающей машины за его спиной слился с режущим слух вскриком отца в его воспоминаниях, когда Ёнджун, боясь, что отец может сделать что-то с его мамой в порыве злости, вставал между ними и пытался успокоить их, хотя вовсе не ребёнку стоило бы этим заниматься. Ёнджуну было страшно, в детстве он в целом многого боялся, но сильнее всего был страх разозлённых родителей, страх, что кто-то скажет лишнее. Страх, что кто-то сделает непоправимое. Ёнджуну внезапно стало смешно от сравнения себя взрослого с шустрым мальцом, которым он был в подростковом возрасте. Раньше он боялся, что родители могут сказать что-то, после чего они в конечном счёте развелись бы. Сейчас же это, наверное, было едва ли не его самым заветным желанием, хотя в последнее время из-за мыслей о переезде в отдельное от родителей жильё это желание всё чаще отходило на второй план. Жаль, что в детстве развод родителей Ёнджуна волновал гораздо сильнее, чем сейчас. — Не лезь! — отец взмахнул рукой вверх, когда Ёнджун неуклюже попытался втиснуть свой всё ещё высокий, не сломавшийся голос между разъярённым голосом своего отца и уставшим, срывающимся голосом мамы. — Не видишь, что ли?! Твоя мать пытается свести меня в могилу! Сейчас Ёнджун находил забавным то, что отец часто говорил нечто подобное, когда его мама всегда была единственной, кто пытался спасти их тонущий корабль. Его отец снова собирался начать высказывать свои жалобы о том, как никто в этой семье не воспринимает его за человека, Ёнджун же снова был готов возразить, пусть и горло уже сдавливали подступающие слёзы и становилось всё тяжелее дышать, но рука матери практически невесомо вытолкнула его за дверь, захлопывая её перед его носом. Кратковременное замешательство отразилось на лице Ёнджуна: его тёплые карие глаза, в которых блестели первые слёзы, широко распахнулись, а рот невольно приоткрылся от невысказанных своему родителю едких замечаний. Прошла секунда, и раздался новый крик, заставивший Ёнджуна вздрогнуть и моментально прийти в себя. Из его глаз брызнули слёзы, а скривлённый рот прикрывался ладонью, чтобы заглушить вырывающиеся наружу всхлипы. Ёнджун больше не мог оставаться в этом доме, ведь голоса родителей были бы слышны из любой комнаты в доме, поэтому он, кое-как завязав шнурки на видавших виды кроссовках, выбежал из дома, в котором ему стало не хватать воздуха. Он мчался, спотыкаясь, но не сбавляя темп и не оглядываясь, ведь Ёнджун и без этого понимал, что до него сейчас никому нет дела. Ветер обдувал холодными струями лицо Ёнджуна и смахивал горячие слёзы с уголков его глаз, но зрение было по-прежнему затуманенным, и он едва мог разобрать дорогу. Сам того не замечая, Ёнджун прибежал к гаражу, принадлежавшему его отцу. Возможно, потому что там он часто копался в своём велосипеде, в котором постоянно что-то ломалось, но мальчик старательно чинил его по-новой. Может, потому что он тайно проводил там много времени после уроков за разучиванием танцев или за чтением комиксов. Ёнджун не мог сказать, почему тогда дорога привела его именно к их гаражу, но, может быть, в его подсознании гараж всегда был чем-то вроде безопасного места. Что тогда, много лет назад, когда он зависал здесь в полном одиночестве или же изредка в обществе Субина, выбираясь наружу только поиграть с соседскими мальчишками в футбол или иным образом побесить некоторых тётушек, считавших, что детям следует больше времени уделять учёбе, а не беготне по улицам, что сейчас, когда он мог звать своих друзей внутрь или даже оставлять их одних, полностью доверяя им своё имущество. Как это происходило нередко с Бомгю, которому требовалось место репетировать или с Субином, который хотел отдохнуть от своих суетных родителей, часто придумывавших приключения и себе, и своим детям. Ёнджун из настоящего всё ещё видел перед собой кучу сваленных ящиков, которых уже здесь, конечно же, не было, но за которые он тогда, в прошлом, спрятался в надежде, что, если он посидит вот так, где его никто не увидит, он сможет проплакаться и, в конце концов, успокоиться. Только слёзы никак не останавливались, а сердце продолжило всё также ныть, отчего он уткнулся в колени, зарываясь руками в непослушные волосы и оттягивая их у самых корней. Когда уже ткань шортов на коленях промокла и стала неприятно прилегать к коже, Ёнджун выпрямился и вытянул ноги перед собой, из-за резкого движения которыми из его кармана выпал раскладной ножик, полученный от отца. Ёнджун по привычке прокрутил нож в своей руке, а после расправил его, и маленькое лезвие блеснуло в солнечных лучах, частично пробивавшихся за груду ящиков. Рыдания уже прекратились, но он всё ещё был на грани и мог сорваться из-за любой мелочи. Сглотнув, Ёнджун словно в замедленной съёмке поднёс лезвие к дрожащей руке, сам не понимая, что собирается сделать, но словно чувствуя, что это правильно. Что так можно. Что так нужно, чтобы ему стало легче. Холодное лезвие прикоснулось к коже и отрезвляюще подействовало на Ёнджуна, так как в его голове промелькнула мысль осознания, что он собственноручно собирался сделать себе больно. Сделать больно, словно это могло улучшить ситуацию, хотя, вероятнее всего, это всё сделало бы намного хуже. Ему было бы не избежать серьёзного разговора с людьми, которые не могли разобраться со своей собственной жизнью, но были вынуждены учить и воспитывать другого, ведь это была их прямая обязанность. С его родителями. Ёнджун всхлипнул, а его рука с зажатым ножиком дрогнула, когда он полностью пришёл в себя, и судорожно откинула его в сторону, но нож не пролетел бесшумно несколько метров, как должен был, а столкнулся с глухим стуком о ствол дерева. Едва успевший согнуться к коленям, подтянутым обратно поближе к себе, Ёнджун снова выпрямился, обратив внимание на раздавшийся звук. Утерев кое-как слёзы на щеках и сопли рукой и шмыгнув носом, Ёнджун встал и подошёл к дереву. Проведя рукой по приятной на ощупь коре, он заметил небольшую ямку, образовавшуюся только что и на которой проступили капли сока, и после поднял злосчастный ножик, лезвие которого теперь было немного погнуто после столкновения. Ёнджун прислонил лезвие к углублению в коре и, слегка надавив, провёл им вниз, удлиняя нанесённую ранее дереву царапину. Подняв лезвие и отстранив руку от дерева, Ёнджун выдохнул будто бы с облегчением, отмечая про себя, что ему стало легче дышать и слёз практически не было. Ему стало лучше, пусть ненадолго, пусть это состояние спокойствия было несложно пошатнуть, но кома в горле больше не было, и это всё, что волновало его на тот момент. Ёнджуну сразу же стало жалко дерево персика после того, как он оставил линию на его коре, потому что на ней появился липкий сок, но также ему стало страшно, ведь на месте этого сока могла оказаться его кровь. Он не хотел представлять это, но его воображение работало быстрее, отчего по его телу прошли мурашки и он отступил от дерева. Прерывисто вдохнув в последний раз, Ёнджун сложил ножик и вернул его обратно в карман. Заложенность носа из-за слёз прошла, и он наконец-то смог дышать уже полной грудью, что также помогло ему окончательно успокоиться. То, что он сделал, никак не решило проблему. Ёнджун в принципе никоим образом не мог её решить, ведь изначально это была не его проблема, не ему с ней и разбираться. Однако причинение вреда себе, своему телу тем более не облегчило бы ситуацию. Ёнджун не особо боялся боли, не боялся он и вида крови, он боялся последствий, с которыми ему точно пришлось бы столкнуться, если бы он всё-таки переступил ту черту. Черту между духовной и физической болью. Поскольку Ёнджуну было жаль дерево, да и пострадало оно из-за него, позже он вернулся к нему с купленным в первом же хозяйственном магазине средством для заживления ран у деревьев. После этого Ёнджун ещё не раз повторял этот своеобразный ритуал: оставлял царапины на коре ножом и тут же замазывал их, словно он обрабатывал свои собственные раны, перенесённые на тело дерева. Как ни странно, это ему помогало, и со временем он вовсе перестал этим заниматься, но порезы на дереве никуда не делись, оставшись там в качестве напоминания Ёнджуну о том, что было. О том, какие эмоции вызывали в нём ссоры родителей, когда он был подростком. Помимо того, что Ёнджун был напуган, многого не понимал и ему было больно от происходящего, он также чувствовал некий диссонанс из-за того, что после ссор всё очень быстро приходило в норму. Слишком быстро. Его родители вели себя так, словно ничего и не было, словно не они были готовы друг друга разорвать одним взглядом. Это странное чувство заставляло и без того потерянного Ёнджуна теряться ещё сильнее. Он не знал, как ему следует относиться к этому смешанному чувству: доверять, будто всё действительно пришло в норму, или же бояться, что это временное затишье — просто передышка перед новым стихийным бедствием. А то, что происходило в его семье и правда можно было сравнить с землетрясением или ураганом, ведь от Ёнджуна ни в семье, ни при природной катастрофе, ничего не зависело, и единственное, что он мог, это лишь надеяться, что всё уладится само собой. От полного погружения в свои воспоминания и размышления, его отвлёк зов Бомгю, который был ещё довольно на приличном расстоянии от Ёнджуна и махал руками, пытаясь привлечь внимание старшего не только голосом, но и всем своим существом. — Голос же сорвёшь, соловей ты наш, — сказал себе под нос Ёнджун и покачал головой, оттолкнувшись ладонью от ствола дерева и двинувшись навстречу своему другу. — А ведь тебе ещё выступать перед публикой. Парень ухмыльнулся, с нетерпением ожидая выступления Бомгю, который теперь уже не мог отвертеться, ведь он обещал, а обещания, как правило, следует сдерживать. Тем более, когда ты даёшь обещания таким людям, как Ёнджун. Кто знает, что случится с жизнерадостным молодым человеком по имени Чхве Бомгю, если тот в самый последний момент пойдет на попятную… Ещё не доходя до него, Ёнджун заметил его непривычно взволнованный вид. Бомгю и раньше мог так выглядеть, если, например, наконец находил подходящую рифму к слову или улавливал ему одному слышную витающую в воздухе мелодию, но сейчас было что-то другое. То ли дело было в его лёгком румянце на щеках, то ли в неспокойном взгляде, то ли в его руках, которые он периодически тёр об ткань штанов. Одним словом, всё в нём сейчас в выдавало что-то непривычное, что-то новое, как для него самого, вероятно, так и для Ёнджуна, впервые в жизни видевшего такого взбудораженного Бомгю. — Хей, что случилось? — начал с улыбкой Ёнджун, когда они всё же сошлись и стояли теперь у входа в гараж. — Ты прямо сам не свой. Бомгю прикусил губу, и Ёнджуну было непонятно почему: он так волновался или же пытался скрыть улыбку? Ёнджун склонялся ко второму, потому что неконтролируемая улыбка то и дело появлялась на лице друга. — Бомгю..? — Ёнджун перекинул руку через плечо парня, таким образом прижав его к себе поближе. — Может, ты уже перестанешь тянуть резину и кусать свои губы? А то мне начинает казаться, что ты нереально голоден, а у меня с собой ничего нет, и всё может закончиться довольно плачевно. — Может, — наконец проронил младший и облизнул свои уже измученные губы. Ёнджуну же начало казаться, что произошло что-то и правда серьёзное, раз его друг не мог так сразу собраться с мыслями. Ёнджун уже собирался сказать что-то ободряющее, но он сразу заткнулся, услышав тихий, но весьма уверенный голос Бомгю: — Может быть, я влюбился, хён.