Весна в замке Нидзё

Тайга проводил Зенью во дворец, взяв обещание, что такого больше не повторится. Кизато, к которому юноша пришел уже наутро, чуть не поколотил его, а затем почти разрыдался. Он самолично вместе с другими самураями ночью вышел в город, чтобы его отыскать, но в эти часы ни Зеньи, ни видевшего его Тайги в городе не было. Зенья все рассказал мужчине без утайки. Кизато понять его желание умереть было не трудно — он бы и сам распрощался с жизнью, если бы юноша тогда погиб. Или если бы погиб сегодня… Все-таки Зенья теперь был его господином, и для мужчины стало бы честью последовать за ним в мир мертвых. А юноша, услышав это от Кизато, понял, что это, по крайней мере, одна причина, чтобы продолжать жить. Но юноша действительно покинул замок. Он собрался в далекий путь, не позабыв и о Хару, когда узнал, что Морияма продал студию. Они встретились на ее пороге — два одиночества, решившиеся составить друг другу компанию в путешествии. Как только Тайга сказал, что собирается перебраться поближе к вулкану Фудзи, чтобы писать с нее пейзажи, Зенья без сомнения напросился с ним. Сказал, что будет делать все, что мужчина прикажет. Тайга не был против заиметь помощника, да и вдвоем работать могло быть повеселее. Тем более, так он сможет всегда приглядывать за юношей, чтобы он опять ничего не учудил. Они не торопились достигнуть цели, проводя много времени в каждом городе и каждой деревеньке, что им встречалась. Тайга больше не носил повязку на голове, беря пример смелости у Зеньи. Ох и странной парой они были — будто в краску их макнули и отправили показываться всей стране. Но им и правда было весело вдвоем. И хотя поначалу Зенья был строг к себе и холоден, спустя время все же улыбки стали чаще появляться на его лице, и скоро он даже разрешил себе смеяться вновь. В конце концов, они осели в городе Эдо. Тайга вновь открыл там студию, где Зенья поначалу помогал расписывать стены. Это оказалось не сложно, когда художник заранее набрасывал все основные сюжеты, а ему оставалось лишь заполнить их нужным цветом. Тем более, что с одной рукой это даже было довольно просто. — Я рад, что больше никогда не смогу играть на сямисэне — это у меня получалось из рук вон плохо. Но насчет кото я даже расстроен. Как думаешь, можно ли играть на нем без руки? — Давай закажем тебе изделие на левую руку, чтобы было похоже на один палец, и ты будешь дергать им за струны? — они докрашивали стену на закате, и Тайга веселился, с радостью замечая, что Зенья улыбается ему в ответ, — Ну чего улыбаешься? Я ведь не шучу. Вдруг получится? Они любили поговорить о всяком сумбуре, чтобы потом заливаться глупым смехом. Тайга оказался искусным шутником, любящим все доводить до абсурда. Ну или же он просто попадал своими шутками в чувство юмора Зеньи — ему не сложно было развеселить юношу. А может просто тот сам хотел насмеяться от души, за все тоскливые года взаперти… Ах, если бы не Юн Хва, то он так и продолжил бы сидеть там, только теперь уже на месте его владельца. — Прежде нужно закончить твою работу… а после, может, я и заработаю себе на кото, — Зенья обмакнул тонкую кисть в руке в яркую краску, чтобы провести очередную полоску, изображающей бамбуковый листок. Юноша не заметил, как из величавого господина постепенно превратился в обычного кочевника. Его пестрые одежды скоро сменились теми, что попроще и подешевле, и Зенья поначалу удивлялся, насколько они оказались удобнее, чем господские. На жизнь приходилось зарабатывать, как попадет — толку от него, зачастую, на работах было мало, но пел он, оказывается, неплохо, и постепенно случалось так, что не сам он искал место, где можно порадовать людей, а к нему приходили с просьбой спеть на каком-нибудь личном празднестве. Сначала Зенья не соглашался. Свое пение он считал чем-то сокровенным из-за того, что проводил Юн Хва, напевая ему в первый и последний раз. Но Тайга смог убедить его, что такой талант нельзя скрывать, и его даже можно использовать для заработка. Да и Зенья ведь всегда хотел, придя к власти, сделать так, чтобы люди были счастливы… А музыка и пение были той еще властью над сердцами людей, и их можно было осчастливить хорошим мотивом. После заката, когда рисунки на стенах уже стали плохо видны, они оставили работу на время. На ужин в этот день был рис, и все. Даже Хару не отказалась от этого незатейливого угощения — пока студия толком не работала и Тайга не мог принимать много заказов, приходилось перебиваться на том, что зарабатывает Зенья. Главное было с голоду не умереть, а о роскоши никто пока и думать не смел. Тайге даже нравилось как будто жить такую сложную жизнь, переезжать с места на место и искать постоянно что-то новое в мире вокруг себя. Зенье тоже пришлось привыкать к такому укладу. После ужина, пока Тайга возился с подготовкой краски на следующее утро, Зенья вышел из студии и уселся на его крыльце. Город здесь был чуть менее оживленный, чем Киото, в котором он раньше бродил, так что на улице было довольно тихо. Никакой проезжий театр сегодня не выступал, музыкантишка на перекрестке не резал уши пронзительным пением… юноша, стискивая в зубах мундштук курительной трубки кисэру, поджег в ее маленькой чаше табак длинной спичкой. — Чтобы курить две руки не нужны, а? — с упреком сказал Тайга, ударяя Зенью рукавом по спине и быстро присаживаясь рядом с ним, ради чего пришлось пересадить Хару на свои колени, — Проклинаю эту деревню, где тебе подарили кисэру!.. Зенья усмехнулся, перекладывая кисэру в ладонь. Он, как всегда, пригласил Тайгу угоститься, но тот демонстративно отвернулся, фыркая: — Ты знаешь, что проститутки так приглашают мужчин в свою постель?! Если я затянусь, то считай, что согласен, — Тайга впустил кошечку внутрь, переживая о ее здоровье, чтобы не нюхала этот вонючий табак, от которого ему даже самому хотелось кашлять, — Ты, похоже, опять умереть захотел? Прекращай курить эту гадость. Зенья молчал. Они смотрели на темнеющее небо. Снова наступило лето, середина июня, когда только-только начинаются знойные дни. Даже после захода солнца было жарковато, и приходилось спать почти что под открытым небом — в задней комнате студии было очень душно. А еще Зенья не любил там спать, потому что там стоял портрет Юн Хва. Тихо выдохнув дым, он опустил слегка тоскливый взгляд и стал рассматривать сухую землю под ногами. Ему до сих пор иногда снились жуткие сны, наполненные болью и криками, так что иногда приходилось выпивать пару пиал сакэ, чтобы уснуть заново. Но, в целом, Зенья чувствовал себя вполне хорошо. Он мог подставлять лицо ветру, зная, что так и Юн Хва ласкает его, нежно проводя по коже... — Снова думаешь о нем? — боязливо спросил Тайга. — Я не помню и минуты, в которую о нем не думал бы. — И что же теперь ты чувствуешь? — …я счастлив, что встретил его. Он дал мне куда больше, чем я мог бы дать себе. Тайга улыбнулся. Такой настрой он одобрял. Он видел часто, как юноше порой бывает тяжело совладать со своими чувствами — что горе, что ненависть порой в нем просыпались. Он мог прийти невесть откуда среди ночи пьяным настолько, что ноги не держали… Мог плакать навзрыд, крича и швыряясь в Морияму, чтобы оставил его в покое. Но теперь, когда шло их второе лето, всего этого стало куда меньше, и из плохих привычек у Зеньи осталось постоянным только курение. И любовь к внезапному прочитыванию хокку. — Глянь-ка, монах В поле справляет нужду, Прикрываясь зонтом. Тайга с размаху дал ему рукавом по затылку, заставляя поперхнуться дымом и невольно рассмеяться. — Пошлятина… — мужчина был недоволен, но и смех сдержать силой не мог, — В каких книгах умудрился такое откопать?! Давай что-нибудь нормальное! Зенья ненадолго задумался, вспоминая что-нибудь красивое из всего, что ему приходилось читать. Он и сам удивлялся, что все еще держит в голове много из того, что успел вычитать и перечитать… — Роняя лепестки,  Вдруг пролил горсточку воды Камелии цветок. — Прелестно… Но все же как-то тускло. Никогда меня, отчего-то, не пронимали хокку классиков… Кажется мне, будто они писали ради того, чтобы писать, а не чтобы вложить в стихи свои чувства, — Тайга не мог не распинаться, будучи сам творческой личностью. — Можно подумать, ты рисуешь всяких господ потому, что тебе они нравятся. — Я был бы счастлив, если бы каждого своего заказчика писал с удовольствием! Оттого и продаю портреты дороже, чем готовые пейзажи. Все равно их покупают только те, кто по-настоящему любит природу и хочет ею украсить свой дом… Знаешь ли ты хокку, которое тебя тронуло до глубины души? — Наверное, не знаю, — Зенья шумно затянулся из кисэру, ловя вдруг опечалившийся взгляд Тайги, — хотя, постой. Я знаю один великолепный стих. Но тебе я его готов рассказать только за деньги. — Прохиндей, захотел под крыльцом спать? — Тайга незадачливо мотал головой и цокал, — Если бы я только знал, что ты такой вредный, никогда бы не взял тебя с собой. — Я вредничаю, потому что ты забавно реагируешь… — Зенья не стирал больше улыбку со своего лица, всерьез веселясь от того, как Тайга дуется, хотя уже давно не ребенок, — Ну, ладно. За то, что смешишь меня, расскажу тебе его без оплаты. Тайга, ахнув, повернулся с довольным выражением лица к юноше. Зенье пришлось собраться духом, чтобы продекламировать его хотя бы похожим образом на то, как это делал его автор, лишь единожды за свою жизнь: — Все слежу за руками его, Но нельзя даже к ним прикоснуться. Как не сойти с ума мне?.. Тайга весь замер, как листок после сильного ветра, и захлопал глазами. Он ощутил ясно по голосу Зеньи, что это было нечто откровенное для него… Мужчина молча пытался сглотнуть комок, вставший поперек в узком горле. Тем временем Зенья, отчего-то, разглядывал его светлые волосы, которые тот теперь собирал в низкий хвостик на затылке… наверное, так он себя пытался отвлечь от воспоминаний о моменте, когда услышал эти стихи впервые. — Очаровательно, и правда… — Тайга, наконец, смог говорить, но голос у него нервно осип, — …запиши его на развороте портрета. Пусть эти слова никогда не умрут. Тайга не заметил, как Зенья стал смотреть вдаль распахнутыми глазами. Никогда не умрут… так и есть, это признание никогда не умрет, так же, как их всепоглощающие чувства с Юн Хва друг к другу. Как и их души, посвященные лишь одному человеку, чьи глаза были напротив во время поцелуев. Зенья впервые смотрел иным взглядом в небо, на котором медленно стали появляться звезды — он не хотел более рыдать, вспоминая о возлюбленном. Ему хотелось только улыбаться. И хотелось всю жизнь прожить ради него одного, чтобы в час, когда дни его станут сочтены, наконец, отправиться туда, где Юн Хва уже будет протягивать к нему любящие руки.