Весна в замке Нидзё

Юн Хва резко встал, и Зенья последовал его примеру. Как парню показалось, юноша выглядел слишком спокойным после того, как услышал такую ужасную новость. На самом деле, Зенья еще просто не осознавал того, что Кизато им сказал. — Меня послали сюда за тобой, но… — Кизато запнулся и начал мотать головой, — Я не хочу вести тебя туда. Я знаю, что будет, и не хочу… Не знаю, что мне делать. Если я отпущу тебя, мне не жить… Дождь усиливался. Зенья выглядел потерянным, так же, как и Юн Хва, и Кизато тоже. Никто из них не знал, что делать. Если Зенья попадет в главный дворец Нидзё, его там казнят — Кизато и Юн Хва были в этом убеждены. Лишь Зенья знал, что смерть Якумо означала его провозглашение главным наследником. Но становиться им он тоже больше не хотел… Только прежде всего его волновало кое-что совершенно иное: — Якумо-кун… он страдал? Кизато и Юн Хва вдруг встретились растерянными взглядами. Юноше угрожала смерть, а он спрашивал о таком… тем не менее, мужчина рассказал ему все, что знал: — По словам служанки, он немного поужинал, съел данго и прилег отдохнуть. Но увы… больше не проснулся, — у Кизато щемило сердце, когда он говорил об этом. Якумо был его хорошим знакомым, как минимум, так что его уход из жизни стал ударом и по его душе. И Зенья, услышав сейчас о десерте данго, вдруг закусил нижнюю губу, неожиданно почувствовав, как глаза наполнились слезами. Его маленький братик Якумо… больше не улыбнется никогда и не скажет ни слова. Последнее, что он сказал Зенье, оказалось слово «скучаю»… — Зенья-кун, — Юн Хва схватился за рукав господина. Он был единственным человеком, кого лично не тронула смерть молодого господина Якумо, так что его разум оставался довольно холоден, — Давай уйдем. Пока не стало слишком поздно. Кизато-сама скажет, что, когда пришел сюда, тебя уже здесь не было… — Твой слуга говорит дело, — Кизато неожиданно закивал, хватая юношу одной рукой за плечо, — Уходи же. Я не смогу смотреть или участвовать в твоей казни. Бегите… Зенья, смахнув тяжелые слезы рукавом, закивал. Он переглянулся с Кизато, запоминая его лицо и неожиданно замечая на нем легкую улыбку. Мужчина на секунду сжал его плечо крепче, будучи не в силах выразить свои чувства как-то иначе. Зенье этого оказалось достаточно, чтобы понять его без слов. Кизато прощался с ним, скорее всего, навсегда… Юн Хва потянул Зенью, и они побежали во дворец. Кизато, проследив за ними, пока они не исчезли с поля его зрения, тоже побежал. Он торопился обратно, чтобы сообщить, что господин Юкинохи испарился, как только почувствовал смерть Якумо. Мужчина утирал лицо от дождя, входя в главный дворец. Старший господин ждал его возвращения там, но он надеялся, что Кизато притащит Зенью вместе с его слугой. Когда мокрый Кизато вошел во дворец один, господин Кимура заметно нахмурился. Он сидел на своем высоком месте, а буквально позади него на белоснежном ложе лежало бледное тело Якумо. Кизато с трудом отвел взгляд — ему казалось, что тот все еще спал, и он поневоле надеялся, что Якумо еще проснется. Господин Кимура уже отправил письма всем ближайшим родственникам и друзьям, чтобы пришли почтить память его второго сына, и заодно встретили его истинного наследника — господина Юкинохи. — Они сбежали, — преклонившись, сообщил Кизато. Ему и это сказать было страшно — господин Кимура мог приказать отсечь ему голову за то, что упустил их. Мужчина тяжело дышал, не поднимая головы и следя за тем, как на пол падают капли дождя с волос и подбородка. — Разыскать. Привести живыми обоих, — старший господин отдал приказ стражникам, стоящим коридором от входа к нему. Часть из них, в том числе начальник дозора, приняв распоряжение, быстро удалилась. Кизато продолжал мучительно ждать, не представляя, что будет с ним самим. Что ему прикажут? Вспороть себе живот сейчас же и лечь рядом с Якумо?.. Все равно это было лучше, чем убивать Зенью своей рукой… Мужчина начал считать секунды, стоя на коленях с опущенной головой. Старший господин молчал, маринуя Кизато и заставляя его сходить с ума в своей собственной голове от неопределенности. Он будто хотел уличить его во лжи, но Кизато держался на отлично, мастерски умея обманывать. Ему без труда удавалось скрывать ото всех тесную связь с Зеньей. Господин Кимура думал, что мужчина лишь его тренирует, он даже не знал о том, что они дружат, а об их сексуальной связи тем более. — Неужели ты не знаешь, Кизато-кун, что во дворце Юкинохи есть подземный ход наружу? Сердце Кизато пропустило удар. Он наклонился чуть ниже и выдавил: — Я не подозревал об этом, мой господин, — и это было чистой правдой. Пока они находились здесь, где-то там по узкому и черному проходу тащились Юн Хва и Зенья, и руки их дрожали, пока держали лампы. Парень привычно шел впереди. Он толкнул дверь, сразу же оборачиваясь и протягивая ладонь к юноше. Зенья потянулся, но вместо касания Юн Хва ощутил, как его силой тянут за руку, заставляя упасть на мокрую траву… когда он открыл зажмуренные от страха глаза, увидел лишь то, как поваленному на землю рядом парню бьют по голове тупым, толстым концом копья. Юн Хва мгновенно отключился. Зенья втянул воздух, чтобы закричать, но тут же сам получил подобный удар в затылок, заставивший картинку перед глазами расплыться и потухнуть. Их обмякшие тела проволокли по сырой земле, закинули на коней, не забыв связать руки за спиной. Во тьме двое стражников, карауливших их здесь по приказу старшего господина, везли их обратно во дворец. Грязные и мокрые волосы господина Зеньи свисали вниз, почти доставая до размякшей от влаги земли… Как только старший господин узнал, что Якумо мертв, он отправил стражу к западной части замка снаружи и наказал ждать там появления Юкинохи. Господин Кимура не был уверен, что Зенья сбежит, но его тесная связь со слугой заставила мужчину задуматься о таком варианте. Все становилось сложнее, чем он рассчитывал изначально. Зенью поманили в другую сторону, отдаляющую его от наследства. Придется действовать решительно, и, в случае чего, применить силу для его убеждения. Господин Кимура хотел поставить его на свое место во что бы то не стало… Кизато услышал, как дверь позади открылась. Он не мог обернуться, не потому, что нельзя, а потому что уже понял, что происходит. Звук шагов до середины зала, затем звук, будто на пол кинули два мешка с картофелем… тогда мужчина осмелился повернуть голову. И Зенья, и Юн Хва были без сознания, лежали на полу лицами друг к другу. — Я немного расстроен твоей неосведомленностью, Кизато, — старший господин встал со своего места. Кизато не отрывал глаз от двоих на полу, пытаясь придумать, что с ними делать. Как им помочь теперь?.. — Но у тебя еще есть шанс вернуть мое расположение. Просто делай все, что я тебе прикажу… закрыв свое сердце от всяких чувств. — Слушаюсь, мой господин… — Всем, кроме Кизато, выйти, — старший дождался исполнения приказа перед тем, как обратиться к мужчине, — Обоих приковать. Дождемся, когда придут в себя. Мне, прежде всего, нужно поговорить с сыном, — господин Кимура удивил Кизато, назвав Зенью так, а не иначе. Мужчина нетерпеливо встал и направился к лежащим в луже воды и грязи молодым людям. Приковать… Первым делом он занялся Юн Хва. В зале, рядом с местом господина Кимура, были прибитые к полу на короткую цепь оковы. Тот, видимо, использовал их для каких-то своих эротических развлечений… — Слугу с одной стороны, Зенью — напротив, — старший уточнил, присаживаясь на свое место. Пока Кизато занимался его приказом, он смотрел на своего покинувшего этот мир сына, на его блаженное лицо и мягко прикрытые глаза. Якумо не заслуживал такого раннего ухода, но, даже если бы он был здоров, он не смог бы стать наследником. Он был слишком мягок и добр ко всем, даже слуг своих не мог построить, как следует. Он всегда противился укладу жизни господ и говорил, что все должны быть равны… но его отношение к миру сильно опережало время, в котором он родился. Наверняка он ушел, чтобы поскорее переродиться там, где ему будет уютно, и он найдет правильное место в своей новой жизни. Кизато поднял Зенью на руки, чтобы перенести в нужное место. Его лицо было сейчас слишком похоже на лицо Якумо, и это даже пугало… мужчина положил его на пол, приковал левую его руку, но когда собирался сделать то же с правой, отвлекся. Он вдруг почувствовал, что у него в рукаве что-то продолговатое и твердое. Было похоже на короткий меч… мужчина быстро обернулся на господина Кимура, но тот оглядывал своего мертвого сына. Тогда Кизато вставил запястье Зеньи в окову, но не запер ее. Возможно, юноше удастся понять это и воспользоваться шансом в нужный момент. Кизато отошел от него. Как раз господин Кимура обернулся и оглядел проделанную мужчиной работу. Юн Хва и Зенья лежали шагах в десяти друг от друга. Хорошо, чтобы смотреть, но дотянуться невозможно…   Кизато сел между ними на пол лицом к старшему господину. Они и правда начали ждать. Мужчина смотрел то на Зенью, то на Юн Хва, ожидая. Пока он сковывал их, он отчетливо смог почувствовать, что оба они живы. Они дышали, и кровь бежала по их венам на запястьях… Что же будет дальше? Что задумал их жестокий господин Кимура?.. Не собирался же он убить Зенью на глазах у Юн Хва?.. — Ты пришел в себя, Юкинохи? — услышав голос старшего, Кизато уперся взглядом в Зенью. Он не заметил, что тот поднял голову, пока смотрел в сторону Юн Хва. Парень до сих пор не шевелился… Кизато отметил, что не заметил крови на его теле. Он тоже скоро должен был прийти в сознание. — …что ты собираешься делать? — Зенья, наконец, сел на полу. Голова у него болела после удара, да и все тело будто было не на месте. Их так жестоко волокли и бросали, что в этом не было ничего удивительного, но сам Зенья не мог помнить, что с ним творилось, пока он был без сознания, — Зачем здесь мой слуга? Отпусти его, немедленно. Кизато с удивлением смотрел в сторону Зеньи. Он не ожидал, что тот будет говорить с отцом в таком наглом тоне. Он вообще никогда раньше не слышал, чтобы юноша так разговаривал… Кизато обратил внимание, что Юн Хва повернул голову и открыл глаза, но не подал виду. Остальные не заметили его пробуждения. — Время пришло, Юкинохи. Твой брат заболел по твоей вине. Прими свою участь с гордым лицом, — господин Кимура надеялся пока пробудить разум в голове сына. Он был уверен, что Зенья безоговорочно станет наследником, пока не появился у него этот слуга и не заставил его сбежать, а не прийти самому в его дворец. Теперь он даже не представлял, что ответит Зенья и что он может натворить… — Якумо был болен не по моей вине, — Зенья хотел было встать, но вовремя почувствовал, что одна его рука свободна. Он остался сидящим на полу и пытался незаметно прятать свои ладони рукавами, — Ты породил его на свет таким… Якумо всегда был слаб здоровьем, а ты свел его в могилу, заставив его делать то, чего он не хотел. Зенья, устремивший взгляд на отца, только что заметил белое ложе позади него. У юноши тут же лицо стало цветом похожим на кожу Якумо теперь, а все его существо охватила невыносимая злость. Он был убежден, что отец виновен в смерти его брата, и вдруг все, что копилось много лет в нем, стало выходить наружу. Зенья стал тихо смеяться. Кизато следил за юношей, невольно начиная испытывать необыкновенный страх от его жуткого смеха. Мужчина пытался поймать взгляд Зеньи, но тот словно путался в его собственных волосах. Налипшая грязь и влага на светлые локоны заставляла Кизато верить в безумие юноши, уже хохочущего во весь голос: — Ты что думал, запрешь меня во дворце, и я стану слушаться твоих приказов? Что научишь меня драться, и я не захочу пронзить твои внутренности острым мечом?! — Зенья смеялся вновь. Но смех его был отнюдь не веселым, — Я не собираюсь становиться вместо Якумо, как бы сильно тебе этого не хотелось! Мне не нужно твое место! И Кизато, и Юн Хва проглотили удивленный вздох. Парень изо всех сил еще пытался себя не выдать, но то, что он слышал, уже не могло оставить его равнодушным. Он смотрел на своего любимого человека и не узнавал его — ему казалось, что Зенья не смеется, а рыдает, а улыбка его похожа на волчий оскал. Только бы юноше не сойти с ума в это же мгновение — это все, о чем Юн Хва молился, пытаясь жмурить глаза. Кизато, в свою очередь, пристально смотрел на Зенью, и сам почти чувствовал, как тот кипит от собственного гнева. — Ты не можешь отказаться, Юкинохи, — старший господин поднялся. В руках у него уже был короткий клинок с обнаженным лезвием, но ради чего он его взял, никому пока не было ясно. — Почему же не могу? — наконец, смех Зеньи немного затих, и он мотнул головой, скидывая мешающие волосы с лица, — Я хотел сбежать, чтобы самому встать на ноги и добиться чего-то. Становиться важным человеком при помощи тебя — это отвратительно. Я не хочу принимать помощь от того, кто держал меня за животное и воспитывал во мне жестокость… Зенья вспоминал о том, как отец всегда убеждал его в том, что он должен действовать в интересах большинства, а не себя самого. Но Юн Хва приблизил его к мысли, что куда справедливее будет ему сначала подумать о себе. Соглашаясь на побег с возлюбленным, он рассчитывал на то, что будет честно работать и устроит какое-нибудь свое дело. Он ведь был обучен грамоте, а также был отнюдь не глупцом и, возможно, мог бы даже позволить себе руководить военными баталиями. Сотни проигранных с отцом стратегий боя были хорошим подспорьем для этого. — В этом мире ты ничего не сможешь добиться сам с нуля. Прими мою руку помощи, и сможешь показать себя всему свету. Разве не этого ты хочешь? Ты заслужишь доверие и любовь людей своим умом, а не моим. Зенья, немного успокоившийся, посмотрел на Юн Хва. Он увидел его испуганное лицо, и это было ответом на все его собственные вопросы. Не хотелось юноше больше становиться ни чиновником, ни ученым мужем — ему по настоящему хотелось просто уйти, и жить своей собственной жизнью. Жизнью ради себя, а не кого-то другого. Но Зенья не мог уйти теперь, не сделав того, о чем мечтал всю жизнь. — Ты должен понимать, как опасно тебе быть отцом Юкинохи, стремящегося к власти. Уйдешь сам или мне тебя поторопить? — вновь голос Зеньи звучал незнакомо. Старший господин, стоящий уже рядом с Кизато, пристально смотрел на своего сына, — Я не стану наследником, пока ты жив. Твоя смерть — мой первый и исключительный интерес. — Мое время придет. Но пока я жив, я должен делать то, что должен, — господин Кимура неожиданно опустил свободную от ножа руку на плечо мужчины, — Кизато-кун… Зенье нужно преподать урок. Мужчина стал выпрямляться на потяжелевших ногах. Господин Кимура вложил клинок в его руку и повернулся на Юн Хва, чуть улыбаясь. Парень поймал этот взгляд, а затем и взгляд Кизато. Глаза мужчины сильно отличались — в них был один лишь испуг, никакого удовольствия от происходящего, что можно было разглядеть на лице старшего. — Чт… — Зенья следил за тем, как Кизато приближается к парню. Юн Хва тут же стал пятиться назад, мотая головой, но не имея сил на то, чтобы даже вскрикнуть — горло стиснуло от страха и предчувствия собственной смерти, — Нет! Ты не можешь так поступить! Он совершенно не причем!.. — Ты бы не стал так кричать, если бы он был не причем. Он помутнил твой рассудок и заставил желать того, чего ты не желал никогда, — господин Кимура с довольной улыбкой смотрел, как Кизато подошел к Юн Хва и приставил лезвие клинка к его тонкой шее. Зенья кричал в ужасе: — Кизато-сан, умоляю тебя!.. — голос юноши резал по ушам. Мужчина и сам не верил в то, что делает. Старший господин смотрел на него и отдавал вполне четкие приказы. Если он будет исполнять, он снова заслужит его доверие… но Юн Хва тоже смотрел на него. Кизато утопал в его от страха больших глазах, и кровь заметно пульсировала у него под кожей на шее. Парень все время водил глазами и смотрел на своего любимого… Лишь это заставило Кизато вспомнить и о своих чувствах. Если он убьет Юн Хва, Зенья никогда этого ему не простит. Даже если Зенья отправится следом за парнем на тот свет, он никогда не простит ему смерть своего возлюбленного от его клинка. Дрожащая у шеи парня рука опустилась. Кизато, постаравшись ровно выдохнуть, вернулся к господину Кимура и грубо протянул ему клинок рукоятью в его сторону. Господин Кимура, ничего не понимая, забрал холодное оружие, и Кизато заговорил, отойдя на два шага назад:  — Я не могу убить безоружного, господин. Я готов к поединку на мечах, но не к откровенному убийству, — Кизато стоял ровно, глядя в глаза старшего. Всем своим видом он давал понять, что отказывается подчиниться его воле, и предпочтет свою смерть чужой. Тогда господин Кимура, цокнув, сам стремительно стал идти к Юн Хва. Парень, увидев это, вдруг вскочил и начал тянуть руки, чтобы выдернуть их из оков или оторвать цепь от пола — не важно, лишь бы только сбежать. Безоружный Кизато растерялся. Он повернулся к Зенье, успевшего уже обнажить свой меч и перехватить в свободную от оков руку. Если бы он кинул меч, то мог попасть случайно в Юн Хва… взгляды Зеньи и Кизато встретились только на секунду. Зенья, держа в руке короткий меч, пристально посмотрел на свою левую руку, намертво прикованную цепью… Мужчина заметил это и успел понять, что юноша собирается делать. Господин Кимура подошел уже слишком близко, ждать и медлить больше было нельзя. Кизато рванулся в сторону юноши. Мужчина надеялся успеть быстрее, чем Зенья совершит задуманное… Зенью ни на миг не охватили сомнения. Взмах твердой рукой с острым лезвием в ней как раз поперек левой. Безумный крик боли и отчаяния, и бегущего к нему Кизато осадило брызгами крови. Мужчина, падая на пол там, где Зеньи уже не было, увидел лишь его спину и рукав, пропитывающийся кровью и заливающий ею пол. Короткий меч в руке юноши без промедления был вонзен в спину господина Кимура. Зенья, по-настоящему теперь обезумевший от страха и боли, сумел увидеть мертвенно-бледное лицо Юн Хва через плечо отца. Они смотрели друг на друга, готовые умереть от испуга, и эти секунды казались им вечностью. Только спустя нее, тело господина Кимура тяжело упало на пол, и лезвие клинка в его руке звякнуло следом. — Господин… ваша рука… — Юн Хва было тяжело дышать, но он не понимал, отчего. Он перепугался настолько, что сердце начало заходится, так, что аж в груди болело. И пока он смотрел на окровавленный рукав юноши, с которого прямо-таки текла кровь в жутком количестве, то не замечал взгляда Зеньи на себе. Только стоять на ногах что-то стало совсем тяжело… Зенья подхватил парня, заваливающегося набок, забывая о боли в руке, на которую упала голова Юн Хва. Зенья не спеша опустился на пол на руках с Юн Хва, грудь которого пронзил тонкий клинок и оставил алую отметину. Парень часто моргал и смотрел на своего господина, все еще пытаясь понять, почему тот так странно на него смотрит… очередной вздох дался Юн Хва с трудом. В ушах загудело, и он, наконец, опустил глаза… — Лекаря сюда… живо! — Зенья крикнул Кизато, обернувшись, и тот умчался за помощью со всех ног. Кизато был напуган не меньше, чем эти двое. Он тоже увидел, что Юн Хва ранен… но на пути к лекарю под проливным дождем он думал только о Зенье. Его еще можно было спасти… чего он не мог сказать по поводу его слуги. — Прости, Зенья-кун, — Юн Хва схватился за правую ладонь юноши, виновато глядя в его слезящиеся глаза, — Твоя рука… Ты не должен был… — Не думай об этом, Юн Хва. Со мной все будет в порядке, — Зенья жадно хватал парня за руку, а после начал гладить кончиками пальцев его лицо и губы. Он пытался сосчитать каждую секунду до возвращения Кизато, надеясь так ускорить время, — Сейчас Кизато-сан вернется с лекарем… — А Кизато-сама оказался не таким уж и плохим, да?.. — Юн Хва улыбнулся, постепенно начиная чувствовать жуткую усталость и желание вздремнуть немного, — Так вот что ты, оказывается, скрывал все это время от меня? Ты был истинным наследником?.. Но это ничего. Теперь ты свободен… и мы можем пойти, куда захотим. Хочешь поесть еще разок то вкусное тэнсоба?.. — Да... Да, хочу, — Зенья кивнул с улыбкой, отчего слезы покатились по его лицу. Он уже видел, как Юн Хва медленно моргает. Пальцы юноши судорожно пытались стереть густую каплю крови, стекающую с уголка чужих губ. Зенья будто надеялся, что если просто вытрет ее, то с Юн Хва все станет хорошо. Нужно просто сделать так, чтобы кровь не шла… пока эта мысль навязчиво заполняла его голову, кровь не переставала течь, да и одежда на груди Юн Хва пропитывалась ею все сильнее… Зенья думал о том, как бы заставить его не потерять сознание. Если он закроет глаза…   — Ах, сколько б ни смотрел на вишни лепестки, — вдруг начал ласково тянуть Зенья, заставляя Юн Хва вновь открыть глаза пошире и сосредоточить взгляд. Юноша пел: —  В горах, покрытых дымкою тумана…   Юн Хва сладко заулыбался, прислушиваясь к дивному голосу юноши и дотягиваясь руками до его лица. Парень даже успел погладить его волосы, не прекращая растягивать губы и старался дышать глубже, как бы ни было ему больно это делать. Он радовался тому, что Зенья решился спеть ему, и надеялся, что тот в дальнейшем будет так же уверен в себе, что бы он ни делал…   — Не утомится взор. И ты, как те цветы… И любоваться я тобою не устану… —   Зенья наклонился, допевая строчку дрожащим голосом, задушенный слезами, и поцеловал Юн Хва в губы. Ему не страшно было ощутить привкус крови на чужих устах, не страшно было и то, что под Юн Хва уже образовалось багровое пятно его собственной крови, сочащейся из отсеченного запястья... Юн Хва был просто счастлив, когда Зенья коснулся его губ. Его рука продолжала касаться чужого лица и ощущала мягкость кожи юноши. Парень вдохнул, чувствуя, как все его нервы сосредотачиваются лишь на кончиках этих пальцев, погружая его сердце в это блаженное ощущение. Поцелуй Зеньи еще теплился на устах… и тогда Юн Хва выдохнул, навсегда запечатлевая голос юноши, его взгляд и нежные касания на своих недвижимых губах. Зенья отчетливо разглядел, как любящий взгляд Юн Хва превращается в отсутствующий. Юноша, кусая губы до боли, прождал еще несколько мгновений, но парень так и не сморгнул эту мертвенную пелену с черных глаз. Зенья тут же прижал его бездыханное тело к себе, и собственный крик стал для него оглушительным. Все чувства вмиг обрушились на него — и жуткая боль в отсутствующей руке, и осколки разбитого сердца, растекающиеся в груди и пронизывающие всю его слабеющую плоть. Ненависть к отцу, ныне уже мертвому, но виноватому теперь в большем, чем Зенья мог бы себе представить. И ко всему, что в этом мире еще живо, юноша тоже испытал жестокую ненависть… Болезненно его голова потяжелела от рыданий, он не мог толком вздохнуть и стал захлебываться. Его бескровные губы пытались хватать воздух, но Зенья и сам этому противился, надеясь умереть тут же вместе со своим любимым…       Ветряная погода стояла не первый день. Август никогда не умел радовать хорошей погодой — то дождь, то ветра, то просто пасмурно и хмуро. Считаясь летним месяцем, он изо всех сил пытался себя провозгласить осенним… Кизато, печально оглядев пока еще зеленый, но уже уставший и собирающийся опадать сад, вошел обратно в главный дворец замка Нидзё. Внутри все немного изменилось — после происшествия здесь пришлось вскрывать пол и менять доски — оттереть пятна крови и выветрить запах было просто невозможно. Пол поменяли и застелили свежими татами…  Господнее место преобразилось лишь слегка. Оно потеряло свою вычурность. Теперь на нем сидел Кизато — по личному указу господина Юкинохи, оставшегося единственным прямым наследником семьи Кимура. Кизато за эти три месяца принял кучу людей, требующих встречи с Юкинохи, но мужчина отказывал всем. Причина была одна — здоровье господина еще не позволяло ему вставать с постели. Правда, отговорка стала лживой еще около месяца назад. Зенья вставал с постели. Ел, пил. Читал. Сидел в саду. Занимался каллиграфией. Гладил кошку. Ходил на кладбище. Только почти не говорил ни с кем… Кизато ужасно переживал за него. Когда погода портилась, Зенья тускнел еще сильнее, чем был. Вот и сегодня мужчина, поняв, что на улице холодно, и тот опять не сможет полюбоваться садом, безрадостно вернулся в просторную спальню юноши. Кизато смело вошел. Он обнаружил Зенью, сидящим у комода и причесывающим свои волосы. Пальцы правой руки держали расческу и погружали в волосы, пока перевязанная левая рука могла только слегка их приглаживать. На плечи его было накинуто кимоно, да так небрежно, что даже Кизато хотелось его поправить. Мужчина смело подошел и отнял расческу у слабовато сжимающей ее ладони. Он сам стал его причесывать… Зенья позволил ему это. Он вообще многое мог бы ему позволить, просто потому, что ему было все равно. Зенья уже успел, к счастью, забыть, что такое слезы. Все свои он выплакал в первые недели. Не успел он тогда очнуться, как зарыдал — не от боли, а от своего сердечного горя. Ему не верилось, что все могло вот так обернуться. Он бесконечно винил себя одного в том, что не успел спасти Юн Хва. Кизато все время его убеждал и успокаивал, что юноша сделал все, что мог, и даже больше, чем мог — отсечь себе руку в попытке помочь было большим геройством, на которое даже Кизато не решился бы. Или большой глупостью… но храбрость и дурость всегда ходят рядом друг с другом. Зенья потребовал, чтобы Юн Хва похоронили рядом с Якумо в предназначенном для второго месте — на семейном кладбище, под молодой сакурой. Чтобы для него провели обряд, такой же, как для Якумо. Причин своим новым многочисленным слугам он не объяснял, и на вопрос «зачем?» ответил только тогда, когда спросил Кизато: — Думаю, в следующей жизни они подружатся. Так пусть отправятся в этот путь вместе… Но кроме этого, Зенья хотел, чтобы два дорогих ему человека были рядом, и он всегда имел возможность навестить их. Он до сих пор оставался частым гостем на кладбище, всегда приносил для этих двоих какие-нибудь угощения… Ему очень хотелось, чтобы Юн Хва попробовал множество дорогих десертов, которыми не успел угостить его при жизни. Зенья всегда надеялся, что смог угодить его вкусу. Для Якумо он приносил то же, но только не данго. — Не знаю, зачем ты съел тогда данго напоследок. Нужно было позвать меня, чтобы я посмотрел еще разок на твое кривое лицо, пока ты жуешь эти шарики, — улыбался Зенья, припоминая умершему Якумо его странный поступок. Тем не менее, если Якумо съел данго, это могло быть только в честь Зеньи. — А ты… — обращаясь к Юн Хва, Зенья смотрел на его могильную плиту, — Обещал, что мы не умрем. А теперь тебя нет… И я тоже, не сказать, что все еще жив. Зенья смог заговорить с ними только тогда, когда больше не мог молча плакать над могилами. Он даже чувствовал, что ему становится немного проще, когда он разговаривает, а не рыдает впустую… — Зенья-кун, — Кизато завязывал причесанные волосы юноши высоко на затылке в привычный, чуть неаккуратный пучок, — Может, сходишь в город? Прогуляешься. Я даже мог бы пойти с тобой, если хочешь. Угощу тебя, чем пожелаешь… Юноша молча задумался. У него было одно дело в городе, но он собирался его завершить, когда полностью излечится и сможет покинуть замок. О своем намерении уйти он сказал Кизато сразу. Мужчина обреченно согласился, понимая, что в таком случае ему придется остаться на посту владельца замком надолго… Кизато не раз спрашивал, не мог бы он пойти вместе с ним, куда глаза глядят, но Зенья настаивал, что он должен сделать это один. — Ничего не нужно, Кизато-сан, — Зенья, волосы которого были собраны, встал. Нехотя он продел руки в рукава и по привычке попытался схватить его полы, дабы запахнуть и завязать пояс. Но… юноша тяжело вздохнул, глядя на то, что осталось от его левой руки. Затянутый тканью обрубок… Лекарь постарался, чтобы все заросло, как следует, и чтобы не пошла никакая зараза. Тем не менее, даже когда все полностью заживет, этот недостаток останется с ним до конца. Так же, как и воспоминания о Юн Хва… — Мне страшно на тебя смотреть, Зенья-кун. Позволь позаботиться о тебе, как следует. — Я в порядке. — Зачем ты мне врешь? Я знаю, что ты по ночам толком не спишь. Ешь с горсточку, как твой котенок. Посмотри на себя — скоро ветром сдувать начнет, — Кизато самостоятельно завязал пояс Зеньи, приводя его внешний вид в более опрятный, — Куда ты собрался уходить, если даже одеваться еще не научился? Я тебя никуда не пущу, пока не приведешь себя в порядок! Кизато хлопнул по плечам Зеньи, наконец, замечая на его лице улыбку. Грустную, вымученную, но все же. Он понимал его горе, конечно, но ведь нельзя было убиваться до конца своих дней. — Зенья-кун, слушай… Жизнь продолжается. Да, она теперь другая, может быть, пока не очень радостная, но это все же жизнь… И не нужно надеяться, что следующая будет лучше. Вдруг ее вообще не будет? — Кизато, хотевший подбодрить юношу, каким-то образом вызвал у него совершенно иные чувства. Зенья, глядя в глаза мужчины, внезапно впервые за пару месяцев вновь ощутил слезы в своих глазах. Он молча наклонился, прижимаясь любом к чужому плечу и стал тихо всхлипывать. Впервые он оплакивал не потерю своей большой любви, а себя самого. Ему вдруг стало жаль, что он пытался запереть себя, заморить голодом и скукой… — Я схожу в город, — Зенья осторожно выпрямился и тихо заговорил, — Посмотрю на людей. Может, увижу что-нибудь интересное… — Хорошо, — Кизато погладил его по плечику, подбадривающе улыбаясь, — Развлекись. Возвращайся с хорошими впечатлениями. Скорбеть уже достаточно… Прежде, чем выйти с территории замка, он впервые за все месяцы отправился в свой дворец. Там, во дворе, сильно поросла трава, вишни из розовых стали просто зелеными. Прудик, к сожалению, опустел… Только ива стояла, лаская отросшими ветками лавочку и столик, будто приглашая Зенью присесть. Юноша не смог удержаться от этого. Хватаясь пальцами за свою грудь, он осторожно опустился на эту лавочку и погладил пустое местечко рядом с собой. Он почти услышал смех Юн Хва и его шаги, отчего осторожно улыбнулся… Но сюда он пришел не за тем, чтобы погрузиться в болезненные воспоминания. Поднявшись, пока сердце не заныло, он вошел во дворец. Зенья стремительно преодолел все комнаты, добираясь до большого зала. Там все так же лежали кипы книг, теперь покрытые еще большим слоем пыли, чем обычно. И среди этих книжек, прислонившись к стене, стояла рамка, обернутая плотной бумагой. Та самая картина… Зенья опустился на пол перед ней, подгибая колени под себя. Благо, что одной рукой ему удалось развязать нетугую ленту и снять бумагу с нее. Его неуверенный взгляд коснулся сапфировой ткани кимоно, в котором Юн Хва был в тот день. Шляпа из конского волоса с красивой шелковой подвязкой под подбородком… Зенья, приоткрыв рот из-за странного трепета, посетившего его тело, протянул руку и коснулся ею нарисованных губ. Юн Хва смотрел в сторону, привычно мягко улыбаясь, переполненный собственной любовью к господину. Зенья одернул руку и теперь только смотрел, боясь испортить портрет неаккуратным прикосновением. Будь его воля, он бы расцеловал его и прижал к себе, а может в порыве безумия и вовсе сжевал бы холст и проглотил… но Хару, милая его кошечка, тоже была запечатлена на картине. Хару тоже уйдет следом за Юн Хва, она покинет Зенью лет через десять, как обычно это делают кошки. Она тоже заслужила место на этом портрете. Зенья не понял, сколько времени провел, сидя так и глядя на возлюбленного. Только здесь он у него и остался. И в воспоминаниях. А думать о нем бесконечно было ужасно больно… Завязать портрет обратно оказалось куда сложнее. За то это отвлекало юношу от размышлений — привыкать к жизни с одной рукой оказалось достаточно увлекательно. Портрет был запакован обратно, и Зенья подхватил его. Он решил, что такая вещь должна храниться у человека, который мог бы оценить ее по истинному достоинству… Зенья вышел в город без маскировки. Видимо, походка и высокий рост все равно выдавали его, и люди по прежнему пялились. Только теперь все смотрели как-то иначе… Пока вокруг его лица была вуаль, никто не боялся смотреть на него в упор и выражать все свое недовольство. А теперь, многие отводили глаза и молча отворачивались. Все-таки так, похоже, им было куда страшнее. Вскоре юноша оказался на пороге студии Мориямы Тайги. Через открытую дверь он видел мужчину, сидящего на тахте и что-то крайне увлеченно рисующего. Никто ему, вроде, не позировал… Но Зенья все равно засомневался, стоит ли входить. Он хотел передать портрет Тайге, чтобы он сохранил его, когда Зенья… покинет замок. Кизато думал, что речь о путешествии… но Зенья планировал уйти туда, откуда не возвращаются. — Не стойте в дверях, славный господин, входите, — позвал его уверенно Тайга, даже не глядя в его сторону. Он лишь краем глаза видел чью-то тень, и решил, что будет вежливо, если он пригласит человека зайти. Зенья не смог отказаться — он сделал несколько неуверенных шагов и оказался внутри. В пасмурный день студия была обильно освещена лампами, усеянными практически повсюду. Тайге нужен был хороший свет, чтобы творить… Тайга повернул голову. Загадочный высокий господин в темно-сиреневом кимоно оказался в студии, удивляя мужчину своим внешним видом — блондинистые волосы, собранные в господский пучок, и глаза такие светлые, что зрачок отчетливо был виден на радужке. Тайга поразился… но что-то в этом юноше казалось ему знакомым. Может быть, его светлая ладонь, сжимающая обернутый бумагой портрет?.. — …неужели сам господин Юкинохи почтил мою обитель своим визитом? — Тайга заулыбался, видя мгновенно растерянность на чужом лице, — Не удивляйтесь. Цвет вашей кожи, признаюсь, я никогда не смогу забыть… Зенья, кажется, занервничал еще больше. Тайга не стал больше его мучать — он оставил кисть и поднялся, осторожно подходя к юноше и кланяясь. Зенья быстро оглядел его — сегодня в красном, не забывая и о тугой повязке на голову. — Что привело вас снова ко мне? Что-то не так с портретом? — Тайга кивнул на картину в руке юноши, — Где ваш прекрасный корейский друг?.. — От вас ничего не скрыть, господин Морияма, — Зенья, наконец, решился заговорить. Тайга сложил ладони в восхищении его приятным голосом, у него даже глаза загорелись, когда юноша ему ответил, — Но мой друг… Юн Хва, его больше нет в живых. Взгляд Зеньи остекленел, пока он говорил это. Он, кажется, впервые сказал это вслух. Осознание произошедшего все еще оседало в его легких, но с каждым разом его гнет отступал понемногу, и вздохнуть становилось чуть легче. За то Тайга был шокирован — он спрятал рукой рот и стал мотать головой, не веря. Что могло случиться с таким молодым парнем?.. — Позвольте наглость спросить… это случилось в ту роковую ночь в замке Нидзё? — о произошедшем давно знал весь город. Известно было, что Юкинохи убил своего отца, отомстив. Все думали, что Зенья мстил за смерть своего брата — пошли слухи, что Якумо был нарочно отравлен старшим господином. Но никто не знал истину такой, какая есть… — Да, — Зенья не распалялся в подробностях. Тайга и не требовал — только кивнул понимающе. Ему не нужно было спрашивать, чтобы понять, что заставило Юкинохи убить господина Кимура. Между юношей и его другом Юн Хва, очевидно, были сильные чувства. — Мне так жаль, драгоценный господин… Юн Хва, значит, так его звали? Замечательное имя, должен я сказать… — Тайга вдруг отошел к столику, где стоял чайничек. Он шустро налил себе оттуда что-то с зеленоватым оттенок в пиалку и выпил. Взглядом он пригласил Зенью присоединиться, но тот мотнул головой: — Благодарю вас. Я бы хотел попросить, чтобы вы забрали его портрет себе. Уверен, у вас он сохранится лучше, чем в руках людей, для которых он не будет иметь никакой ценности, — Зенья поставил портрет на пол у стены, боясь, что если продержит его еще немного, то уже не сможет отдать, — Я собираюсь покинуть замок и не могу взять его с собой… — Вы собираетесь что?.. Покинуть замок?! — Тайга почти подскочил к Зенье. Он и сам не понял, как догадался — видимо, Зенья выдал себя особенным тоном своего голоса, — Я снова попрошу позволить наглость, но теперь, чтобы сказать: прошу, не делайте этого! — Мне больше нечего делать в замке. Моя жизнь в нем закончилась вместе с его… — довольно внезапно Зенья стал откровенен. Он не знал, понял мужчина, о чем он говорит на самом деле, да и это было не важно. Зенья уже не раз ходил на то место, на котором собирался проститься с жизнью — неподалеку от кладбища в прилеске проходила река, а над ней — высокий обрыв. Юноша всегда смотрел на него снизу, прогуливаясь вдоль реки, но мог себе представить, насколько там высоко. Хватит, чтобы разбиться дважды… — Как бы то ни было, вы не должны так поступать! Вы что, так впечатлились пьесой о двойном самоубийстве?! — так все-таки он понял, про что Зенья говорит, — Охладите ваш разум. Это безумство. Подумайте о том, как он расстроился бы, если бы вы распрощались с жизнью… — Все вокруг только и делают, что пытаются отговорить меня… но никто  не спрашивает о том, что я чувствую, — Зенья вздохнул, глядя на то, как Тайга снова выпивает какой-то свой травяной чай, — Я всего лишь хочу приблизить час своей встречи с ним. Мне страшнее думать о том, что он чувствует, пока меня все это время нет рядом… — Я уверен, господин Юн Хва никогда бы не поступил так, если бы потерял вас. В этой жизни еще столько всего нужно успеть! Вы еще так юны. Зачем же вы так? Он будет ждать вас столько, сколько потребуется… Слова Тайги напомнили ему то, что говорил ему однажды сам Юн Хва. Зенья тогда ему ответил, что это глупо и бесполезно… Но было ли это так сейчас? Юноше казалось, что глупо и бесполезно заставлять его ждать где-то там, на другой стороне реки Сандзу… — Простите, господин Юкинохи. Я, наверное, болтаю лишнего… Но вы и правда, пожалуйста, берегите себя. А насчет портрета… Даже не знаю, что вам ответить. Я собирался продать студию и покинуть город, — Тайга как-то тяжело вздохнул, глядя в сторону обернутой картины, — И все свои работы мне тоже придется продавать… — Правда? Как жаль… — Зенья заметно опечалился. Что же ему тогда с ним делать? Он не хотел, чтобы протрет оставался в замке — Юн Хва явно был бы не рад там находиться, — Что ж, это все равно лучше, чем ничего. Думаю, вы неплохо разбираетесь в своих покупателях, раз читаете людей, как книги. И найдете того, кто заслужил бы… приобрести портрет Юн Хва. — Вы можете дождаться дня, когда я открою студию в другом городе. И привезете его туда… — Так вы пытаетесь продлить мне жизнь, — Зенья улыбнулся, ловя тоскливую улыбку на лице мужчины. Тайга начал понимать, что его слова бесполезны. Юноша, видимо, уже все решил… — Тогда я постараюсь найти достойного покупателя. Было бы замечательно, если бы ее приобрел знаток искусства и сохранил ее в веках… А вы, не желаете оставить след на полотне? Ваши портреты я продам разным людям, рассказывая легенду о двух обреченно влюбленных, потерявших друг друга, и все будут пытаться найти вас и воссоединить ваши сердца, повесив рядом!.. Тайга произнес такую одиозную речь, совсем забывшись, что не должен был знать о тесных отношениях между ними. Зенья смутился, опустил взгляд… Тайга тихо охнул, но все равно не сдержал улыбку: — Простите… Но такие сильные чувства сложно не заметить. — Как я уже сказал, вы хорошо читаете людей, — Зенья, хмыкнув, машинально дернул левой рукой в попытке пригладить волосы. Ненадолго она обнажилась, позволяя Тайге увидеть и это последствие ужасной ночи в замке…  Мужчина отвел взгляд и с трудом сдержался, чтобы не помрачнеть. Этот юноша и впрямь многое тогда потерял… — Я благодарен вам за визит и за вашу искренность, господин Юкинохи. — Как и я благодарен вам за портрет. Позаботьтесь о нем… — Зенья взглянул на плотно обернутую вокруг портрета бумагу, и эта упаковка вдруг страшно показалась ему гробом, а портрет внутри — мертвым телом. Может и господин Тайга был проводником через реку Сандзу, и Зенья, наконец, мог отпустить Юн Хва вместе с ним… — И еще. Мое имя… Зенья, — юноша, улыбнувшись мужчине на прощание, вежливо поклонился. — Прощайте, Зенья-сама, — мужчина проводил его высокую фигуру взглядом. Нетрудно было догадаться, что это — их последняя встреча. Тайга быстро спрятал портрет Юн Хва в заднюю комнату студии, надеясь, что когда-нибудь найдет достойного человека, который оценит не столь талант его, сколь красоту самого Юн Хва и его до боли печальную историю…   Зенья вновь посетил Якумо и Юн Хва. Он стер рукавом пыль с могильных плит, нанесенную ветром за эти два дня. Затем юноша присел ровно между двумя могилами, собираясь поговорить сразу с ними обоими. Он долго не решался открыть рот, словно боясь, что услышит что-то в ответ… — Я знаю, что вы, скорее всего, будете недовольны… но я и правда не вижу больше смысла. Меня вырастили, чтобы я заменил тебя, Якумо, когда ты умрешь. Но я вырос с мыслью о том, что мне нужно убить собственного отца и стать единой властью. Мои амбиции должны были разрастись до того, чтобы я попытался стать следующим сёгуном… но увы. Желание мести затмило все мои другие чувства. И я жил с ним, пока ты, Юн Хва, не пришел ко мне. Если бы я только знал, чем все закончится, я бы выгнал тебя прочь в тот же день с порога. Я бы предпочел никогда тебя не знать, чем потом говорить с твоим прахом… Когда я полюбил тебя, мне уже не нужна была ни власть, ни месть — ничего из этого не было мне больше интересно. Я хотел всю свою жизнь посвятить тебе. И я хотел провести рядом с тобой остаток своих дней. Я уже нарушил обещание, протянув лишних три месяца. Прости… Мы никогда не должны были умереть, помнишь? Теперь я до конца понял, что эти слова значат. Зенья склонился, прижимаясь лбом к земле на могиле Юн Хва и начал говорить шепотом: — Я знаю, я верю, что ты держишь свое слово. Ты ждешь меня, и я не могу больше тебя мучить. Я должен увидеть тебя еще хотя бы разок… В этом мире для меня больше нет места, и никогда не было. Место для меня есть только в твоем сердце, Юн Хва… Я люблю тебя, и буду любить всегда. И я скажу эти слова тебе в лицо еще сотни и тысячи раз. Мы будем снова вместе. После того, как расплачусь за свой поступок в этой жизни, обещаю, что найду тебя в следующей… Зенья выпрямился, стирая с лица сладко-соленые слезы. Он улыбался, его разрывало изнутри от силы собственной любви и веры в то, что Юн Хва любит его так же сильно. Через миг юноша погладил пальцами и землю на могиле Якумо: — Надеюсь, в следующий раз ты родишься здоровяком и проживешь до сотни лет. Но даже если нет, просто будь счастлив, и неси тот свет, который всегда был в тебе. Я люблю и тебя. Юноша без спешки встал на ноги. Он еще долго смотрел на два возвышающихся монумента, набираясь смелости сделать первый шаг. Стерев последние слезы, Зенья ушел. Путь его пролегал через уютный лесок рядом с кладбищем. Причудливые деревья его окружали, и он грустно улыбался, жалея, что не увидит в этот раз осени. Даже ненавистная ему зима казалась чем-то прекрасным, и ему бы очень хотелось взглянуть на первый снег… но взглянуть на Юн Хва ему хотелось сильнее. Неспешная поступь приблизила его к высшей точке на обрывистой горе над рекой. Вид и отсюда открывался потрясающий — Зенья расположился на траве, все-таки уговорив себя потянуть еще немного и хотя бы встретить рассвет в последний раз. Где-то внизу шумела река, в которой он бы хотел искупаться жарким летом, сбежав с парнем под покровом ночи… но и это им не удалось. Он мог увидеть и кладбище, и начало города, в котором жил, и красивый храм в другой стороне. Только замка Нидзё, к счастью, отсюда не было видно — места, где он провел всю свою ужасную жизнь и встретил самую лучшую на свете весну. Розовощекую, черноволосую и ласковую, с нежными устами и теплыми руками, весну по имени Юн Хва. Солнце подало первые лучи. Синее, чистое небо озарилось цветом спелого персика, вызывая на лице у Зеньи счастливую улыбку. Желтый круг не торопился подниматься, дергая юношу за рукав и пытаясь задержать его здесь еще немного… но все же солнце не могло замереть навсегда. Зенья встал. Распустил волосы, которые подхватил немного поутихший ветер. Вглубь леса к реке еще не опустились лучи солнца, еще не пробрались сквозь густую завесу ветвей. Ничего страшного. Главное, что он их увидел и насладился свежим утренним воздухом напоследок. В конце концов, он снова сюда вернется, и это далеко не последний рассвет, который ему удастся увидеть. — Я найду тебя, Юн Хва… Давай никогда не умрем, — Зенья, умиротворенно улыбаясь, смело шагнул навстречу пропасти. Только-только на миг он начал ощущать, что падает, и теперь смерть его неизбежна, как в душу к нему таки закрался страх. А что, если… Зенья вдруг почувствовал, как нечто грубо одергивает его назад. Его распахнутые глаза в ужасе зажмурились — неужели порыв ветра оказался настолько сильным, что не позволил ему свалиться? Но нет… Зенья опустил взгляд на свою грудь, намертво обхваченную чьими-то крепкими руками. — …держу, — слабо знакомый голос звучал под ухом. Зенья все еще не понимал. Ему казалось, что он уже погиб и все это — лишь иллюзия, созданная его освободившимся от тела разумом. Но ощущалось все, отчего-то, будто взаправду… Хватка на его теле ослабла, и он, обернувшись, не поверил своим глазам. Он и художник Морияма сидели на траве, ошарашенно глядя друг на друга. Зенья поначалу хотел зло на него накричать. Пока подбирал слова, уже обмяк и только захотел попросить уйти и оставить его одного. А когда дошло до этих слов, то он и их не сумел сказать — ему стало так страшно, что не важно, кто находился бы сейчас рядом, но лишь бы только был. Юноша не верил себе самому, что сделал этот шаг в пропасть… он ведь в самом деле мог умереть. — Я… — в глазах и носу вдруг защипало, и Зенья рухнул на землю ничком, — …я такой трус! Решил сбежать от боли, глупец… Тайге не верилось, что все это и впрямь произошло. Он винил себя теперь в том, что не подоспел пораньше. С момента, как Зенья вышел из его студии, его не покидали мысли об этом юноше. Да, пусть он и был решителен, но Тайге очень не хотелось его отпускать — Зенья заслуживал пожить еще в этом обличии, ведь он только что вышел в свет впервые без черной вуали. Вся его жизнь еще была впереди. — Простите, господин Морияма… Я не должен был создавать вам проблем, рассказывая о своих, — Зенья нехотя приподнялся. Лицо его было заплакано, но сердце постепенно освобождалось от бесконечной тяжести. Видимо, все сложилось именно так, как должно было — ему нужно было шагнуть, чтобы почувствовать, что это такое на самом деле — конец всей жизни. — Я лишь хочу сказать… что очень рад, что успел, — мужчина облегченно выдохнул. Ему было тяжело понять чувства юноши, но одно он знал точно — ничего не может быть вечно. И боль потери Зеньи ослабнет, и он сам уйдет в положенный ему срок… — Стоит ли мне оставаться здесь, господин Морияма?.. Я одинок, я более никчемен… — начал причитать Зенья, стискивая единственной рукой сырую от росы траву, — …и несуразен. Что я забыл в этой стране? Я родился на чужом месте… — Не будьте так категоричны к себе, господин Зенья. Все же наша наружность — лишь оболочка… Важно только то, какие мы внутри, — Тайга, без стеснения глядя в глаза юноши, вдруг дотянулся до узелка на повязке, прячущей его голову. Он умело развязал ее и снял, и тотчас его волосы рассыпались, касаясь плеч. Белые, как снег… Может, оттого-то Тайгу и тянуло так к господину Юкинохи с первого дня, как он его увидел. Он почувствовал с ним странную связь, которой оказался банальный изъян природы. Тайга тоже испытывал проблемы когда-то, живя в родном селении. Но после он ушел оттуда и скрывал свою особенность ото всех. Тогда, когда Зенья пришел к нему, не пряча лица, Морияма убедился — он обязан сделать все, что в его силах, для этого человека. Все равно стараться ему было больше не для кого… — Давайте уйдем отсюда, господин Морияма. У меня голова кругом от такой высоты… — Зенья, наконец-то, вернулся умом в свое тело. Ему было жутко от собственных поступков, но он без труда понимал их. В отчаянии он искал любой возможный выход, путь к избавлению от осколков в своей груди. Но Юн Хва, узнай он о его решении покончить с собой, наверняка захотел бы придушить его своими руками за безрассудство. Естественно, он бы не хотел, чтобы Зенья умер. И сейчас он, скорее всего, не хочет… он говорил, что будет ждать столько, сколько для этого потребуется. Зенья надеялся, что теперь Юн Хва облегченно выдохнул, и будет терпеливо ждать его на другой стороне реки, отделяющей живых от мертвых.