Секрет опаловой души

      Спокойные вечерние улицы города постепенно погружаются в холодный мрак ночи. Тишину рассекают только шелест густой листвы, поднятый порывами переменчивого ветра, и мои шаги по скучному серому асфальту. Под столь скудный набор звуков хорошо думается. Вздохнув, погружаюсь в чëрный омут собственных мыслей. Вновь стараюсь отыскать внутри себя то необходимое и желанное, но вместе с тем давно утерянное или вовсе не существовавшее во мне чувство. Знаю наперëд, что и сегодня поиски не увенчаются успехом, но и не пытаться вовсе я не могу.       Обратно в осязаемую реальность меня возвращает тëплое прикосновение. Повернув голову, вижу молочно-голубой цвет, поглощающий меня с головой, такой чистый и непорочный, вмещающий в себя и бескрайнее небо, и чарующую гладь воды, и блеск отполированных топазов, и таинственность лунного камня. Удивительный оттенок, удивительные глаза, полные искренности и глубокой печали, неутолимой жажды помогать и навязчивых треволнений, детского любопытства и чрезмерного беспокойства, бесконечной любви и холодного одиночества. Помню, будто это было лишь сегодня утром: эти аккуратные кольца опаловой радужки привлекли и заставили бесповоротно влюбиться, прежде чем разглядеть их обладателя и понять, что это чудаковатый старшеклассник, на пару лет младше меня, вечно позитивный, неловкий и, что, безусловно, разочаровывает — простой, слишком обычный для таких потрясающих глаз. Мне просто померещился весь тот изящный траур под ободком пленяющей голубизны. Меня это изводит — то искомое мною долгое время чувство, было совсем близко, словно у меня в руках, но хлестнув меня хвостом по лицу, выпорхнуло и скрылось вновь. — Чего тебе? — я раздражëнно скидываю твою ладонь со своего предплечья. — Ты не отвечал, всë в порядке? — Ей Богу, Хендерсон, иди куда шëл. — это волнение, мелькнувшее в прелестном ярком апатите, меня злит: давать ложную надежду — очень жестоко. — Эдди, хочешь пойти со мной? — игнорируешь мою просьбу. — Посмотрим фильм, поговорим по душам, займëмся чем ты захочешь. — У тебя для этого Харрингтон есть. Вот и вали к нему, а меня, будь добр, оставь в покое. — Стив на очередном свидании. — кажется ты говоришь это не столько мне, сколько себе. — Точно не хочешь пойти?       Ты смотришь на меня, надеясь, что я передумаю, и, заметив отчаянную мольбу сверкнувшую в аквамариновом кольце вокруг зрачка, я допускаю такую возможность. Это становится моей слабостью. Я более чем уверен: не взгляни ты мне в глаза — я бы послал тебя куда подальше. Сейчас я просто не в силах тебе отказать, но и великодушным добрячком показаться не хочу — всë-таки нужно не забывать про свой образ и уже устоявшуюся иерархию в клубе «Адского пламени». — Еда будет? — Да. — ты улыбаешься так, словно только что выиграл миллион в лотереи. — Спасибо. — Тебе повезло, что я голодный, а дома в холодильнике у меня, разве что, перекати-поле. — я говорю это с толикой высокомерия, чтоб ты не сильно расслаблялся, но это, как видно, тебя совсем не задевает. — Ни слова, пока мы на улице, усëк?       Возможно, это и грубо, но за тихую и умиротворенную прогулку я готов убить. Когда в ответ получаю кивок, радуюсь этому хоть и незначительному, но пониманию с твоей стороны. Тëмное небо усеянное белым бисером звëзд зажигает искру воспоминаний о прошедшем детстве, преисполненным нелепой наивностью и глупыми мечтами. От них веет солнцем, радостью и зноем, лимонадом со льдом, душистыми яблоками, цветущей сиренью, грибным дождëм, будоражущей летней грозой и необъяснимой уверенностью в своëм счастье, в своей вечной жизни и бессмертии близких. Вернуться бы туда хотя бы на день — в то беззаботное время, в те дивные места, в то тëплое море приятных ощущений.       «Вернувшись» в Хоукинс, оглядываюсь по сторонам, пытаясь сообразить где мы. Искренне недоумеваю, почему мы всего в паре метров от места, где встретились — по ощущениям прошло около получаса, не меньше. — Какого чёрта? — останавливаюсь, уставившись на тебя.       Склоняешь голову набок в немом вопросе. — Разве мы не должны были уже прийти? — Вроде того. — ответ, конечно, предельно ясный, поэтому сверлю тебя взглядом в ожидании продолжения. — Мы прошли мой дом несколько раз, но когда я звал тебя, ты никак не реагировал. Я думал ты хочешь ещë немного прогуляться.       Демонстративно вздыхаю, показывая своë, якобы, недовольство, и возобновляю шаг, больше не погружаясь в пучину раздумий. Ты молчишь, что для меня крайне необычно, но мне это ни коем образом не мешает — в конце-концов, я об этом сам попросил. Всю дорогу я поглядываю на тебя. Такой притихший, взгляд в землю, привычной беззубой улыбки не видать, одним словом — вгоняешь в тоску. Конечно, твой образ клоуна довольно раздражающий, однако хотя бы понятный, а сейчас ты кажешься каким-то чересчур сложным. Невольно вспоминаю первую встречу. Может, всë же правду говорят: глаза — зеркало души?       Несмотря на то, что действие уговора сошло на нет, как только мы переступили порог обители Хендерсонов, ты всë равно продолжаешь хранить молчание. Мы едим в тишине — кажется, теперь ты блуждаешь в чаще своих мыслей, не воспринимая происходящее в полной мере. Ещë пару минут наслаждаюсь этой атмосферой необъяснимого уюта и, неожиданно, душевного равновесия и покоя. Это то самое приятное и вовсе не напряжëнное молчание, словно создающее незримую, но ярко ощутимую связь между находящимися в нëм людьми. В моей жизни был только один человек, умеющий устанавливать такое невообразимо чувственное и тëплое безмолвие. В памяти вырисовывается еë образ: светлый и родной, излучающий непрерывный поток добрых намерений и позитива, любящий и по-настоящему нужный мне. Хорошие воспоминания так просто могут стать ненавистными. От осознания необратимости времени, нещадного шествия изменений, идущих одно за другим, ужасной потери и своих беспомощности и одиночества, становится не по себе.       Похоже моë паршивое настроение каким-то образом запятнало воздух, привлекая твоë внимание, потому я и ловлю беспокойный беглый взгляд, моментально вернувшийся в пол. Так не пойдëт, я тебя поймал, так что притворяться, увы, бессмысленно. Второго «человека тишины» я упускать не намерен. — Так значит, Харрингтону наскучило играться с тобой? — начинаю разговор, дабы подтвердить свои предположения.       Секундное замешательство, а после губы растягиваются в неловкой улыбке. — Ага, типо того.       Бесишь. Я знаю, что задел тебя. Ты не показываешь это, потому что атмосфера не та? Или не хочешь обсуждать эту проблему? Быть может, не горишь желанием показывать душу, озвучивать мысли и сотрясать воздух своими волнениями? — О чëм ты думаешь? — твой голос сквозит несвойственной тебе робостью, что, неожиданно, мне очень нравится. — Тебя что-то тревожит? Мы могли бы обсудить это. Конечно, если ты не против.       Ох, эти нотки нерешительности в том тоне ласкают мои уши. Можешь всегда быть таким кротким и неуверенным? Мне до безумия льстит тот факт, что столь контрастное изменение произошло именно в моëм присутствии. Пребывая в своеобразной эйфории, я не сразу понимаю смысл сказанного. О чëм вообще шла речь? — Эдди? Ты в порядке? — вот с этой фразы меня знатно так триггерит. Возможно, весь сегодняшний вечер вëл к чему-то подобному. Это до тошноты знакомое немое сочувствие и понимание, безмолвное желание помочь и поддержать. За что мне всë это? Когда я успел так знатно накосячить, что теперь приходится расплачиваться своими последними нервными клетками? Но эта обстановка, этот обволакивающий мягкий голос кажутся чем-то родным, чем-то, чему можно без раздумий довериться, открыться. — Нет. — три жалкие буквы вырываются прежде, чем я успеваю пресечь секундный порыв обрушить на тебя все сложности своей жизни.       Смотришь на меня своими милыми грустными глазками, очевидно, ожидая от меня обоснование моего ответа. Хочется отвести взгляд от этой чарующей глади, содрогающейся от коснувшейся еë ряби встревоженности. Сложно сопротивляться или просто нет сил и желания на это. Терпеливо ждëшь пока я соберусь с духом и приведу мысли в порядок. Ощущаю накатившую усталость от понимания сколько всего хочу нужно вложить в свою исповедь. — Прозвучит жалко, но, думаю, я скучаю по маме и слишком зацикливаюсь на этом. Я стараюсь не вспоминать еë, но вечно по ассоциативному ряду прихожу к мыслям о ней. — просто и лаконично.       Знаю, что прозвучало как-то размыто и смутно, и без контекста разобрать что-либо трудно, но ты в курсе всей ситуации. Боюсь, если начну разглагольствовать о чувствах, то дело затянется. И, преобразованные в слова, они будут казаться чересчур ущербными. Лучше говорить только факты, не обременëнные излишними сантиментами. Мы смотрим друг другу в глаза, и, отчего-то, я безмятежен в этот момент, словно душевное равновесие восстановилось. В тебе нет осуждения, неловкости или смущения из-за моих слов — только молчаливое понимание. Сейчас и вправду нет необходимости сотрясать воздух, наверное, это было бы излишним, и от того, что ты чувствуешь это, мне становится лучше. Она тоже хорошо воспринимала обстановку, зная когда лучшей поддержкой будет молчание, наполненное абстрактными мыслями и образами, неуловимыми человеческими рецепторами, но определëнно присутствующими. — Останься со мной. — эта мысль была необычайно громкой, и я сам не замечаю, как она слетает с моих губ.       Ты поддерживаешь всë тот же зрительный контакт, неуверенно поднимаешься со стула и подходишь ко мне. Боязливо протягиваешь руки, почти невесомо касаешься моих плеч, как бы спрашивая разрешения. Непостижимо глубокий и необъятный летний небесный свод заключëн в аккуратном обруче радужки напротив. Вот как тут можно отказать? Притягиваю тебя к себе, заключая в объятия, на которые ты, лишь на секунду замешкавшись, отвечаешь, кладя ладони на мои выпирающие лопатки. Сквозь неплотную ткань мне передаëтся тепло твоих рук, вызывающее волну мурашек, и я пытаясь спрятаться от этого приятного незваного ощущения, повернув голову, утыкаюсь в твои мягкие кудри. Слышу аромат душистых яблок, сразу заполняющий меня всего. Ты был просто ходячей частичкой лета, никогда не увядающей, не переходящей в суровую, губительную сень. — Куда я денусь? — тихий ровный голос убаюкивает, и во мне зарождается желание слушать его дни напролëт.       Ты отстраняешься и во мне вновь разрастается та гнетущая пустота, толкающая в болото вязкой меланхолии. Стараюсь сфокусироваться на твоих глазах, дабы хотя бы скинуть густую тину. Освежающая голубизна отгоняет надоедливые водоросли апатии, и мне действительно становится чуть лучше. Теперь, ты официально — моë лекарство от грусти. — Чем хочешь заняться? — вернувшийся привычный тон заставляет меня вздрогнуть, стыдливо приклеивая взгляд к полу.       Точно, я и забыл… Забыл всю жизнь к чëртовой матери. Возвращаются воспоминания о том, кто я, где и с кем нахожусь, кратко изрекаясь — меня выкидывает обратно в пропитанную горечью реальность. Всë вокруг снова окутано серой дымкой тоски, и моë сердце заходится в бешеном ритме, когда я собираюсь поднять на тебя глаза, из-за боязни того, что и ты опять всего лишь глупый, нелепый мальчишка, клоун, незрелая личность, пустышка. Душа уходит в пятки, а сердечная мышца пытается пробить рëбра уже по другой причине, вовсе не из-за никчëмного и жалкого страха. В опаловой радужке переливается невероятное количество цветов, впитавших в себя всю суть твоей души. Ты здесь, я вижу тебя, ты всё тот же очаровательный ангел, излучающий спокойствие, заботу и понимание, но скрывающийся за надоедливой маской шута. Может, до этого я просто не хотел или боялся увидеть это? Был сильно озабочен тем, что ты парень с весьма сомнительной репутацией и видел только то, что на поверхности? Вина зарождается под самым сердцем, отягощая и побуждая произнести: — Может, почитаем?       Искренняя улыбка касается твоих губ — я в курсе, что ты тот ещë «книжный червь», поэтому считаю это достойным предложением. Ты начинаешь перечислять названия неизвестных мне книг, интересуюсь, какую именно я бы хотел прочесть, на что я любезно отвечаю, что полностью доверяю тебе в этом деле. Уходишь на второй этаж, оставляя меня наедине с двумя пушистыми кошками, глазеющими на меня своими зрачками-полосками. Серой быстро надоедает простое наблюдение, и она чинно поднимается на лапы, гордо шагает в мою сторону и, подойдя вплотную, запрыгивает мне на колени, сворачиваясь в клубок в ожидании ласки. Мгновение колеблюсь, но после провожу рукой по мягкой шерсти, слыша довольное мурчание. В этом есть своя прелесть. Ну вот, теперь тоже хочется иметь дома мохнатый комочек счастья.       Ты возвращаешься с двумя переплëтами. Книгу потоньше, со светлой обложкой, украшенной рисунком ярко-жëлтых и невесомо-белых одуванчиков протягиваешь мне. Чëрные аккуратные буквы складываются в название сего произведения: «Вино из одуванчиков». Устраиваешься рядом и открываешь разворот с оставленной там закладкой. Рыжий кот, словно только этого и дожидаясь, подобно своей подруге, запрыгивает на твои колени, поудобнее устраиваясь на них. Ты уже полностью погружëн в чтение, поэтому не обращаешь внимание на нарушителя личного пространства, позволяя ему мирно посапывать и, возможно, видеть счастливые кошачьи сны. Я следую твоему примеру, пытаюсь сосредоточиться на тексте. К моему удивлению, спустя пару минут, начинаю наслаждаться этим атмосферным и тëплым произведением, написанным простым, незамороченным слогом, не имеющим какого-то ярко-выраженного сюжета, но таким гармоничным, неторопливым, но и не затянутым, полностью переносящим в лето, в уютный городок Гринтаун. Ты точно подгадал с книгой. Хах, благодаря тебе, сегодня я не раз побывал в самом знойном и беззаботном времени года.       На середине книги у меня начинают болеть глаза, поэтому, по привычке подогнув край страницы, откладываю книгу. Глажу остававшуюся всë это время на месте кошку, запрокинув голову на спинку дивана, ненадолго опускаю потяжелевшие веки.       Вспоминаю, что я не дома и поворачиваю голову в твою сторону: ты всë так же пребываешь в мире, описанным кем? Оскаром Уайльдом. Рыжика уже не видно, похоже сбежал, проснувшись, или как только ему наскучил не проявляющий никакого интереса хозяин. Кладу ладонь тебе на плечо, привлекая к себе внимание. Ты переводишь на меня взгляд, и я на секунду теряюсь в ясном июльском небе. — Глаза не устали? — мой чуть охриплый от долгого молчания голос звучит непривычно устало. — А, да, есть немного. — снова этот твой тон, доводящий до экстаза. — Отдохни, не перенапрягай зрение. — стараюсь не выдать охватившее меня блаженство. — Угу. — картонная тëмная закладка оказывается меж открытых страниц и книга мигом захлопывается, опускается на журнальный столик.       Шумно выдыхаешь, зажмуря глаза. Кошка тихо мяукает, трëтся о мою кофту, обидевшись, что я отвлëкся от неë. Чешу еë за ушком и она одобрительно мурлычет, покорно подставляя голову. — Еë зовут Сибилла. — ты говоришь это, взглядом ища бессовестного беглеца. — А этого пушистика — Колфилд.       Рыжик дремлет на соседнем кресле, и даже произнесëнное вслух имя не заставило его хотя бы шелохнуться. Ты устало улыбаешься, глядя на одного из своих питомцев, и у меня возникает желание погладить и почесать за ушком уже тебя. Поймав эту мысль, наполняюсь жгучим стыдом и чувствую, как неумолимо краснею. Глаза мечутся по всей комнате, стараясь уцепиться хоть за что-нибудь. — Интересная книжка? — выдаю первое, что приходит на ум, когда в поле зрения оказывается лежащая неподалëку книга. — Чего? — поворачиваешься ко мне и тратишь немного времени на то, чтобы отследить мой взгляд и понять суть вопроса. — А, ты про неë? Ну, она, наверное, больше на любителя. Мне нравятся рассуждения, нравственная проблематика, хорошее раскрытие персонажей в этом произведении, но не думаю, что тебе понравится читать о весьма сомнительном протагонисте, помешанном на гедонизме и свихнувшемся от возможности не стареть и не принимать на себя отпечатки своих же пороков. Да и к тому же, ты не кажешься любителем тратить время на философские суждения, коих здесь просто невероятное количество, и отдаваться размышлениям о них и их анализу. — Звучит многообещающе. — твои слова бьют по моему самолюбию. — Дашь почитать? — Если ты так хочешь. — ты усмехаешься, прекрасно понимая мой порыв. — Я читаю еë уже по третьему кругу, так что можешь смело забирать еë. Только вернуть не забудь, как дочитаешь. Или как надоест. — добавляешь ты чуть тише, но не настолько чтобы, я не смог услышать. — Ах, ты мелкий… — я не успеваю достать до тебя, потому что ты вскакиваешь, прячась за креслом, где всë ещë отдыхал Колфилд, а у меня движения заблокированны одной прекрасной дамой. — Знай, Хендерсон, какую-то там книжку, я в состоянии осилить!       Откровенно смеëшься надо мной, находящимся в таком беспомощном положении, но Сибиллу я согнать не могу — это бесчеловечно. — Нет ничего постыдного в том, чтобы любить простые сюжеты. У всех людей разные вкусовые предпочтения, и это абсолютно нормально. — снова тот самый тон с нотками нежности, усмирияющий меня. — Спать хочется… — твой притихший усталый голос звучит не менее притягательно. — Останешься на ночь или пойдëшь к себе? — Пойду к себе, конечно. Разве мы с тобой друзья, чтоб друг у друга ночëвки устраивать? — говорю это, внимательно следя за твой реакцией. Ты молчишь какое-то время. — Даже если ты не считаешь меня своим другом — знай: ты всегда можешь положиться на меня. И в таких мелочах, как ночлег, я точно не откажу. — произносишь это, вымученным голосом.       Я храню молчание. Сибилла спрыгивает на пол, словно поняв, мои намерения уйти. Из-за накатившей усталости, поднимаюсь крайне неловко, но восстановив равновесие и прихватив с собой этот треклятый «Портрет Дориана Грея», направляюсь к входной двери, не желая и смотреть на тебя, не то, чтобы прощаться. Ты тоже оставляешь меня без прощальной реплики, от чего мне становится жутко обидно.       Только шагая по прохладной ночной улице, я привожу мысли в какой-никакой порядок. Ты подарил мне прекрасный вечер, самое спокойное и беззаботное время за последние несколько лет, чудные мгновения, будоражащие душу и переворачивающие всë внутри вверх дном. Мне стоило поблагодарить тебя. Чëрт, что со мной не так? Куда делось моë умение общаться с людьми? Почему я так по-скотски отнëсся именно к тебе? Это было так безосновательно, что меня тошнит от собственной тупости и крайней противоречивости в моих действиях. Гори в аду, грëбанная импульсивность.