Секрет опаловой души

***

      Неделя. Прошло ровно семь дней и шесть ночей с того рокового вечера. Я не смог забыть, не смог не смотреть в твои глаза, хранящие, отчего-то бушующий, бескрайний океан, не смог пресечь мысли о тебе и случившимся в ту пятницу. Да почему же всë внезапно стало таким сложным? Раньше я никогда не страдал от угрызений совести и вины за что-либо сказанное мной не ощущал. Так какого хрена сейчас происходит? Твëрдо решаю поговорить с тобой по дороге из школы и, наконец, уладить это дело, возвращая себе долгожданную возможность спать спокойно.       После уроков все твои дружки быстро разбегаются: Уилер воодушевлëнно торопится добраться до дома, Синклер спешит на тренировку, та странная рыжая девчонка, натянув наушники и смотря в никуда, идëт размеренным шагом не замечая ничего и никого вокруг себя. Ты отходишь на довольно внушительное расстояние от школы, прежде чем я осмеливаюсь к тебе подойти. — Хэй. — придурок, кто с этого начинает вообще? — Не хочешь позависать у меня?       Ты смотришь на меня, словно пытаясь отыскать подвох в моих словах. Лёгкая неуверенность отражается на твоëм лице, и ты, нервно поджав губы, отводишь взгляд. — Почему бы и нет? — крайняя неуверенность пропитывает насквозь эту реплику, давая мне понять, что неловкого напряжения между нами не избежать.       Мы шагаем по извилистому тротуару, и вязкая, неприятная тишина заполняет собой воздух. Чувствую себя паршиво, сознавая ведущую роль в потери того обволакивающего и умиротворяющего безмолвия, царившего в прошлый раз. Да что со мной происходит? Разве, я стал бы так беспокоиться о каком-то шибздике, вроде тебя? Уже виднеется трейлерный парк, а молчание лишь сгущается.       Зайдя в дом, жестом предлагаю сесть на диван, попутно выискивая глазами оставленную утром на столе пачку сигарет. Закуривая, чувствую на себе твой испытующий взгляд. Ухмыльнувшись, подхожу к тебе, делаю затяжку и, оперевшись руками о спинку дивана по обе стороны от твоей головы, наклоняюсь. Мы почти соприкасаемся носами. Опаловая радужка переливается встревоженным блеском, что служит мне сигналом и я выдыхаю табачный дым прямо тебе в лицо. Ты заходишься в кашле, и теперь уже я смеюсь над тобой. — Какого чëрта, Эдди? — бормочишь, приведя дыхание в порядок.       Никотин притупляет нервозность, поэтому я расслабленно приземляюсь возле тебя. Обдумываю, с чего стоит начать беседу. Цепляюсь за причину нашего прошлого совместного времяпровождения: — Как там Харрингтон поживает? Хоть вспоминает о тебе? — наблюдаю за промелькнувшим на долю секунды напряжением и разочарованием, но ты поспешно берёшь себя в руки. — Сегодня у него свидание с Аделиной. Или с Сарой. — ого, ты серьёзно стараешься вспомнить имя новой потенциальной пассии этого богатенького говнюка. — Что ты в нëм нашëл? — я действительно этого не понимаю. — Тебе будет неинтересно слушать. Давай поговорим о чëм-то другом? — дежурная улыбка неимоверно бесит меня. — Я хочу поговорить о грëбанном Харрингтоне. Это что, сверх твоих сил? Ты можешь хотя бы раз не юлить и вразумительно ответить на поставленный вопрос? — разъярëнно гляжу на тебя, кажется, всерьëз пугая. — Прости? — почему меня так привлекает твой робкий голос, такой искренний, на все сто принадлежащий тебе? — Не извиняйся, а просто говори. До этого всё уши мне прожужжал, какой Харрингтон клëвый, а сейчас даже объясниться не можешь, почему. — раздражëнно фыркаю, туша сигарету о прожжëнный подлокотник. — Ну… — осторожничаешь, будто я вымогаю откровенности. Хотя, может это я и делаю. — Стив обладает лидерскими качествами: самоотверженностью, смелостью, уверенностью в себе. А ещë он безусловно красив и, на первый взгляд по нему и не скажешь, но он заботлив. — встречаемся взглядами, ты надеешься, что этим удовлетворил моë любопытство, но я отрицательно качаю головой, ясно давая понять, что рассчитываю на большее. — Зачем тебе это? — ворчишь, отворачиваясь от меня. — Думаю, я воспринимаю его больше, чем просто друга. — эта фраза бьëт жëстким хлыстом по сердцу, и я не могу найти причину, но дыхание сбивается, не знаю от чего: от собственной реакции или от мысли, что ты признаëшься мне в своей нетрадиционной ориентации. — Ему удаëтся вызвать во мне что-то особенное, не знаю, как объяснить… Он тот, на кого бы я хотел ровняться, он легко находит общий язык с другими и для этого ему совсем не нужно притворяться кем-то другим. Он сохраняет свою личность, развиваясь, он меняется в лучшую сторону, но его харизма и ведущие качества никуда не деваются, он совершенствуется, не прикладывая особых усилий, он точно знает, кто он. Честно говоря, я… — смущение окрашивает твои уши красным, ты упорно смотришь в пол, — Я воспринимаю Стива Харрингтона, как старшего брата!       Погодь, чего? Ты стыдливо прячешь лицо в ладонях, что не вяжется у меня со сказанным. Я, значит, сижу тут, паникую, что мне вот-вот откроют свою гомосексуальность, и судорожно придумываю вариации ответа, а ты просто-напросто воспринимаешь Харрингтона как… Стоп. Как брата? Впадаю в лëгкий ступор. Этого полудурка, богатенького, популярного мудака ты ставишь себе в пример и называешь братом? Охренеть, не встать. Вот так новость, конечно. — Это чересчур глупо, да? — твой тон, такой виноватый и беспомощный, для меня — лучшая ласка, из всех возможных. — Эм… Нет, кхм. — мой голос внезапно охрип, приходится прокашляться и более убедительно произнести: — Совсем, точно, абсолютно — нет. Но я бы поспорил с твоим весьма странным выбором кумира. Он ведь даже другом тебя не назовëт. — Ты… — убираешь от лица приглушающие звук ладони. — Ты правда так думаешь?       Твои сведëнные на переносице брови, поджарые губы и печаль, вперемешку с несерьёзной обидой, отражающаяся в аквамарине, посветлевшем в предверии солëной влаги — весь этот твой беззащитный и открытый вид, словно оголяющий твою душу и тебя самого, почему-то мне… Мне чертовски нравится. Слишком шумно выдыхаю и поспешно отворачиваюсь, надеясь, что ты не успел ничего понять. Стараюсь в скором темпе разобрать кавардак, творившийся в голове. — Я не хочу, чтобы Стив бросил меня, как надоедливого щенка, но не знаю, что сделать для того, чтобы он остался со мной. Я в курсе, что между нами, как людьми, огромная пропасть. Мы разные, и это сильно заметно, чрезмерно ощутимо. Я недостаточно хорош для него, но я стараюсь быть лучше, правда стараюсь. Я делаю всë, что могу, но этого недостаточно. Я безнадёжен.       Вновь повисает молчание. Я ума не приложу, что мне нужно говорить, все слова словно вылетают из головы, или нужных просто нет в моей лексиконе. — Прости. Я поступил очень опрометчиво и эгоистично. — первым обрываешь безмолвие. — Ты не имеешь к этому никакого отношения, мне не стоило вываливать на тебя весь этот бессвязный поток не самых приятных мыслей. Забудем об этом, ладно?       Встаю. Ухожу в свою комнату за единственным, что в данный момент в силах помочь мне сказать всë то, что я хочу. Старенькая классическая гитара мирно стоит в углу, дожидаясь своего часа, который, как раз-таки, настал. Бережно беру инструмент в руки и, нервно вздохнув, иду обратно. Застаю тебя у входной двери, не раздумывая, хватаю под руку и силком тащу в гостиную. Усевшись на диван, по-быстрому настраиваю гитару, разминаю затëкшие пальцы. Давненько я на ней не играл. Собираюсь окинуть тебя беглым взглядом, но снова застреваю на молочно-голубой радужке. Склоняешь голову набок, что моментально приводит меня в чувство. Левой рукой машинально зажимаю аккорд Am, правую опускаю на струны. Набираю в грудь побольше воздуха, в попытке унять дикое биение сердца. Робко начинаю играть песню, которую до этого разделял только с матерью. Пальцы вспоминают незатейливую мелодию, трепетно перебирая жëсткие натянутые струны. Трейлер наполняется спокойной, размеренной музыкой, в моëм исполнении, пропитанной необъятной скорбью. Смотрю на тебя — добавляется неудержимое желание помочь и полное незнание того, как именно это сделать, вина за сегодня и за прошлую пятницу, за всë, что было до этого. Сейчас я искренен, однако не совсем понимаю, что мною движет, почему я использую столь эмоционально ценный для меня предмет просто для того, чтобы приободрить тебя. «Да пошëл нахрен этот Стив Харрингтон» — я стараюсь, но не уверен, что мне удаëтся внести это в мелодию. Опаловый оттенок вновь приковывает меня, я словно чувствую его прохладу, всепоглощающую нежность, прельщающую кроткость и очаровательную грусть. Рука дëргается, неосознанно привнося в музыку излишнюю страсть. Я выдаю то, что и сам ещë не до конца понял.       Отдëргиваю пальцы, будто струны накалились и обожгли чувствительную кожу. Ты вздрагиваешь от неожиданности. — Всë хорошо? — встревоженно осматриваешь мою руку на наличие каких-либо повреждений, коих, естественно, нет и в помине. — Ты услышал? — заглядываю в твои глаза, надеясь увидеть там достоверный ответ.       Бесконечная благодарность поселившаяся в морском ободке радужки сообщает мне о том, что ты понял всë, кроме последних вырвавшихся нот. — Раньше я играл еë только матери. — откладывая гитару, прислушиваюсь к ощущениям, но не чувствую ничего отягощающего. Поделиться частичкой себя таким образом — не было ошибкой. — Ты хочешь поговорить о ней? — осторожничаешь, зная, насколько щепетильна для меня эта тема. — Она была моим кумиром. Хотел бы я быть на неë похожим, но, боюсь, слишком много всего сказано и сделано. Ну, то есть, я чересчур испорчен, что ли. Чересчур грязный для того, чтобы ровняться на еë чистый и совершенный образ. Понимаешь о чëм я?       Получаю от тебя неуверенный кивок. Опять молчание, но на этот раз то же, что и в прошлую пятницу. Понимание, немая поддержка, необходимое безмолвие, успокаивающая тишина. Чувствую острую нужду обнять тебя, возможно, поцеловать, но поспешно гоню эту мысль прочь. Неосознанно я чуть склонился к тебе, и в ответ ты приближаешься ко мне, заключая в наши вторые с тобой объятия. Одной рукой прижимаю тебя к себе, желая получить больше тепла, другой — стягиваю ненужную сейчас бейсболку, не раздумывая, зарываюсь в пушистые волосы, отмечая насколько это приятно, начинаю поглаживать, выпутывать пальцы из непослушных кудряшек, сразу же погружая их обратно, ощущая, как эти незатейливые действия заставляют сердце волнительно трепетать. — Эдди, не делай так. — выпутавшись из объятий, кладëшь ладонь на мою активно действующую руку, через которую чувствую твоë напряжение. — Тебе неприятно? — нехотя убираю руку с твоего затылка, но не сдерживаюсь и запускаю пальцы в волосы за ухом, наблюдая как ты инстинктивно склоняешь голову, поддаваясь на незначительную ласку. — Н-наоборот. — обхватываешь мою руку, но не предпринимаешь попытки оттолкнуть. — В таком случае, я, пожалуй, продолжу. — полностью погружают пятерню в мягкие кудри, любуясь твоим вмиг расслабившимся лицом и помутневшей синевой глаз. Чëрт, тебе и вправду это нравится.       Замечаю, что слишком приблизился к тебе, только когда твой рваный выдох касается моих губ. Смотришь на меня из-под полуопущенных ресниц, не выражая совершенно никакого протеста, что становится последней каплей. Почти дотягиваюсь, чтобы урвать первый невинный поцелуй, но резкий громкий звон телефона, заставляет нас обоих вздрогнуть, рефлекторно повернувшись к источнику звука. Уже всей душой ненавижу гнусного обломщика по ту сторону провода, кто бы он ни был. Иду к этому адскому аппарату, может быть, чересчур разъярённый нежданным звонком. В трубке — отвратный голос Мориса, заслышав который, я мгновенно шлю его обладателя на весьма любопытную часть тела, даже не вникая в то, что он хотел донести, ибо это абсолютно точно относится либо к репетиции, либо к D&D, что сейчас не имеет значения от слова совсем. Вешаю трубку демонстративно рассерженно, совсем не заботясь о сохранности хлипенького телефона. Безумно расстроен тем, что возобновить свои весьма спорные действия будет странно, если ты вообще позволишь мне ещë хоть раз прикоснуться к тебе. Метнув взгляд в твою сторону, вижу, что ты переменил позу, чтобы было удобнее наблюдать. Осторожно, боясь спугнуть тебя направляюсь в твою сторону. Ты не двигаешься с места. Подойдя вплотную, смотрю на тебя сверху-вниз, сам не зная, чего именно жду. — Продолжим? — произнося это, будто пристыженный, отводишь взгляд, вызывая у меня очередную волну мурашек. — Что именно? — ухмыляюсь. — Ласки? — заливаешься краской из-за подобронного мною громкого слова. Всë же находишь в себе силы, чтобы кротко кивнуть в знак согласия. Душа уходит в пятки, наверное, я выгляжу очень удивлëнным, но всего на миг: я быстро беру себя в руки, возвращая улыбку. — Если ты так хочешь… — наклоняюсь, практически сталкиваюсь с тобой носами. Сердце сходит с ума от того, что ты поднимаешь глаза, восстанавливая зрительный контакт, словно подтверждая мои слова. — За соответствующую цену. — говорю это, неожиданно осмелев. Ты покорно дожидаешься выдвижения моих требований. — Один поцелуй. — Всего один? — ты вконец краснеешь, смущëнный своими же словами, и я вижу, что из-за этого тебе трудно смотреть мне в глаза, но ты усердно удерживаешь себя от этой позорной капитуляции. — Можно и больше. — произношу, вовлекая тебя в поцелуй, возможно самый трепетный и нежный за всю свою жизнь.       Твои неловкие движения губ сводят меня с ума, твоя явная некомпетентность в этом вопросе кружит мне голову, не контролирую себя, проводя языком по твоим мягким губам, различая сладковатый привкус кока-колы. Отстраняюсь только чтобы сменить положение на более комфортное, садясь на диван рядом с тобой. Нетерпеливо обхватываешь мою шею, притягивая для второго поцелуя и я улыбаюсь, смакуя мысль о том, насколько тебе это нравится, если сам проявляешь такую бурную инициативу. Зарываюсь в пушистые кудряшки, продолжая обещанные ласки и с головой окунаясь в ощущения, такие яркие, буйные, неистовые и приятные, что бабочки в животе сходят с ума, барахтаясь и сталкиваясь в тесном пространстве, мозги отключаются, погружëнные в зыбкую эйфорию, а сердце колотится так быстро, что на периферии сознания маячит страх, что оно вот-вот остановится.       Без понятия сколько мы целовались: пять минут или целый час — время стало таким чертовски тягучим, что неясно, растягиваю ли его я в своëм разуме, или же оно действительно не спешит утекать, замедляясь и позволяя насладиться единением с тëплой и искренней опаловой душой, бесстрашно отдающей себя, возможно, не в самые нежные, но безусловно любящие и заботливые руки, бережно удерживающие и не позволяющие пасть в пропасть и разбиться на миллион маленьких потускневших осколков.       В этот вечер я дал себе слово — любить и защищать тебя до самого последнего вздоха, во что бы то ни стало сохранить твою чудную молочно-голубую душу, отражающуюся в хрустальной радужке и позволяющей чувствовать себя, насколько бы глупо не звучало, самым счастливым человеком во Вселенной.