my star and my universe

      На небе появляется первая звездочка — ее, сверкающую в розовом закате, Чон Хосок замечает сразу, ниточкой воспоминания вшивает в мысленную записную книжечку вещей, о которых он обязательно напишет чуть позже; вряд ли это будет интересно студенческой газете или его литературному клубу, он напишет это просто для себя, как пишет многие вещи.       Намджун и Сокджин за спиной шушукаются, посмеиваясь, и младший, наконец, разделяет их звуки и составляет в слова, которые только что были только белым шумом.       — Нет, вы гляньте, — прыщет Намджун, прикрывая рот рукой, когда Хосок оборачивается к нему, — эти жуткие бриолинщики, — бросает взгляд через дорогу, — интересно, сколько раз в день им нужно мыть свои бриолиновые волосы, чтобы не притащить весь мусор Нью Йорка с собой домой?       — Тот еще и пялится на нас, — поддакивает Сокджин, подходя ближе, кладя руку на локоть Хосока, — Мин, мать его, Юнги…       Хосок учтиво перестает дышать на время, пока звучит «Мин, мать его Юнги» на тот случай, если из него полезут какие-нибудь сдавленные непрошенные звуки.       С Мин, мать его, Юнги они почти сталкиваются взглядами, но на самое-самое мгновение.       Бриолинщик через дорогу быстро сплевывает на асфальт и разворачивается к своим ребятам; те, в белых майках, начищают свои байки, шумно галдят.       — Пойдем уже, — поторапливает Сокджин, — Спаркс нас с дерьмом сожрет, если мы к нему опоздаем.

***

      Стиль бриолинщиков был популярен среди многих людей как выражение молодёжного бунта. В основном бриолинщиками являлись представители рабочего класса, отставные военные, музыканты и безработные.

***

      Нос этого самодовольного битника поднимается к самому небу; он, наверное, даже и не замечает, как аккуратно поправляет собственные очки, как завороженно глядит на это глупое небо, как перестает замечать мир вокруг себя.       — Ну, короче, бля, поломался я прямо посреди трассы, — щебечет за спиной Чимин, начищая свой байк, — вокруг темно, как в заднице негра, думал, там и подохну…       Костюм-то весь с иголочки: такие, наверняка, одеваются в ателье, а не в универмагах, как он сам, да и когда он себе что-то новое покупал? Не считая, конечно, нового тюбика помады для волос и расчески.       — Бля, чего они пялятся на нас? — фыркает Чонгук, подходит к Юнги чуть ближе, — битники, блять.       Чимин за спиной фыркает:       — Возомнили себя богемами и этакой элитой, плюнуть в них хочется! Ходят все из себя такие расфуфыренные, хотя сами за всю жизнь даже ни одной гайки не закрутили! Моя б воля, я б их книжки им в задницы…       — Чим, да замолчи ты уже, — Юнги хмурится, а потом на самое мгновение теряет все слова, выученные за жизнь…       Ведь взгляд смешивается с чужим взглядом: в тех чужих глазах через дорогу все еще светится искрящаяся пыльца неба, на которое он так долго смотрел.       — Чон, блять, Хосок, — продолжает Гу, — родился сразу с ложечкой во рту…       С Чон, блять, Хосоком они не знакомы, но как-то раз виделись на вечеринке общего друга по имени Маркус Флетчер. Разве может быть у них что-то общее, кроме случайного друга?       Юнги разрывает взгляд, сплевывает.       Отворачивается.

***

      Современные литературные критики рассматривают бит-поколение в различных ипостасях: в качестве писателей-экзистенциалистов, безнравственных личностей, романтиков, аполитичных людей и представителей богемы; наиболее точным, по мнению одного из исследователей, является рассмотрение бит-поколения в качестве девиза или символа революции американских нравов.

***

      — Ты не видел нашего Хо-Хо? — Намджун подбирается к Сокджину с массивным стаканом с виски, — Джонатан снова завел шарманку о том, что черным не место в университетах — кто-то должен поставить его на место, — смеется.       — Боюсь, Чон не оставит от него мокрого места, — парень улыбается, — но я его не видел с начала вечеринки… да и вообще, странный он сегодня какой-то. Не замечал?       Намджун прислоняется к стене рядом, обводит взглядом переполненную квартирку Маркуса Флетчера, местного «друга-для-всех»: такие сборища зачастую заканчивались жаркими спорами, а иногда даже и драками — слишком уж разный народ здесь собирался, но от того и веселее; трещать языком и спорить не с единомышленниками, а противоположными тебе куда слаще.       — Потому что эти гризеры тоже тут, — понимает Намджун, — чувствуешь, запах бриолина и машинного масла? Сразу помыться хочется, вот Чон и сбежал.       — Ага… — Сокджин щурится, замечает вдруг среди чужих голов одну знакомую макушку, которая исчезает за дверьми с другой головой: бриолиновой пышная укладка, потрепанная кожанка, изношенные джинсы… — видать прячется от них — так сильно не переносит даже один только их вид.

***

      — Да, нет, это безопасно, — Хосок пролазит через окно на пожарную лестницу, — подожди, и это ты-то спрашиваешь, не рухнет ли эта лестница? Вы же гоняете на своих мотоциклах, как угорелые!       — Там я могу контролировать скорость и движение, а тут… — Юнги боязливо глядит на ржавые прутья и массивные ступеньки, не решаясь, — тут что угодно может произойти!       — И много ты слышал о случаях, когда в Нью Йорке обрушивались бы пожарные лестницы? — битник наклоняется через окно, стоя уже на лестнице; этот жуткий бриолинщик, который обычно грязно ругается, выглядит устрашающе да и вообще… весь такой нелюдимый! кажется теперь таким потерянным, взволнованным — это почти пробивает Хосока на смех, — ну, чего ты? — протягивает руку.       — Знаешь, всегда можно быть в чем-то первым, — показательно игнорирует протянутые к нему пальчики, начиная перелезать через оконную раму, — не только в том, что битник и бриолинщик вдруг спелись, но и в том, что оба померли под завалами пожарной лестницы, когда она обвалилась.

***

      Губы мозолит. Ну и что эти слова значили? Что значит «спелись»? Кто такое придумал? В каком смысле этот Мин, мать его, Юнги это сказал? В литературном лексиконе Чон Хосока у слова «спелись» имеется несколько значений и одно из них… уж слишком волнует молодого битника — этот момент сам собой записывается в ту самую книжечку воспоминаний:       ***воображаемая книжечка чон хосока***       — первая звезда купающаяся в закате, как хлопья в чашке с молоком;       — шуршащие друг о друга взгляды, брошенные через дорогу;       — бриолиновая голова на вечеринке начинает с ним говорить;       — бриолиновая голова боится высоты;       — бриолиновая голова позволяет себе озвучить глагол «спеться» в отношении их двоих.       Нью Йорк покрывается темнотой словно дымкой, шум суматошного Манхэттена вибрацией звучит под кожей, пока из открытых окон квартиры доносятся голоса студентов: кто-то начал декламировать стихи, спорить — из этих звуков можно по крупицам собрать то, что творится в квартире Маркуса Флетчера и примерно представить, что происходит несколькими этажами ниже…       А вот происходящее прямо под носом, прямо в грудной клетке, как-то не вписывается в концепцию понимания.       — Ох, черт, — Хосок прислушивается к звукам, улавливая знакомый голос, — Намджун напился виски и начал читать Маяковского, — смеется, — представляешь, этот дурак на факультете лингвистики выбрал направление славянских языков… знаешь, кем он станет после выпуска?       — Безработным? — Юнги усмехается, останавливаясь у края крыши.       …И у края вообще всего вообще: этот Чон, блять, Хосок… совсем рядом.       — Именно! — задумывается, — либо станет правительственным шпионом, выслеживающим коммунистов, — он выдыхает, потирая шею: почему абсолютно все вообще так странно? И разговор не клеится и что… что вообще происходит? Для чего все это происходящее?       Битник опирается спиной об ограду за собой, чувствует чужие руки так рядом и так невыносимо непонятно примерно вообще все:       — Ладно, — сдается, — это все странно! Будь я хотя бы немного выпившим, я бы наговорил еще больше всего, а потом бы жалел, но сейчас я неприлично трезвый и многие вещи никак не укладываются в голове…! — он едва поворачивает голову, — чего происходит-то, Юнги…?       — Мне тоже все это странно, — почти холодно отрезает парень в кожанке, — и я не умею говорить так красиво, как ты. Просто мне кажется… что как-будто по-другому нельзя.       Юнги больше ничего не добавляет, а Хосоку не требуются другие слова, чтобы уяснить, в каком именно значении бриолинщик употребил слово «спеться».

***

      Чо́ппер (англ. chopper) — тип мотоцикла, который появился в Калифорнии в конце 1950-х годов. Он отличается радикально изменёнными углами поворота руля и удлиненными вилами, что делает его более вытянутым

***

      — Господи боже мой, только не убей нас к чертовой матери! — Чон цепляется за плечо парня перед собой, опасливо глядя на рычащую металлическую штуку между его ног.       — Я думал вы, битники, в Бога не верите? — Юнги игриво поддает газу так, что чоппер едва рыпается с места, отчего Чон еще сильнее хватается за парня.       — Я оставляю свою религию атеиста и становлюсь прилежным христианином! Во имя Отца и Сына…!       Смех Юнги растворяется в голосе рванувшего с места чоппера, кинувшегося прочь из города — туда, где широкие трассы, где открывающиеся поля и воздух, лишенный небоскребов, выхлопных газов, шума; тут только ветер в ушах, гул в сердце и сжатые пальцы на косухе бриолинщика.       Вообще-то, Хосок знает, что где-то здесь должны быть специальные ручки для пассажиров, но он предпочитает сделать вид, что не догадывается об их существовании.       А Юнги делает вид, что забыл о том, что они есть: это почти и правда забывается, когда пальцы битника переползают с его плеч на его торс — тело мурашит… парень внушает себе, что это от порывов ветра.       Совсем-совсем-совсем не потому что пальцы, которые за него держатся, принадлежат Чон Хосоку. Нет. Нет, совсем не поэтому. От ветра.

***

      — Ну и где Хо? — Намджун зевает, прикрывает рот рукой — глаза после недолгого сна едва ли открываются, — опять пропал? Этот гризер совсем его изменил!       — Намджун, это ты пропал. И я! — судорожно листает странички Сокджин, — Чон уже давным-давно сдал экзамен и ускакал со своей бриолиновой башкой…       — Так, значит, в заднице — мы? — садится рядом, подтягивая книжку, — хочешь сказать, он учится? Вместо собраний нашего клуба? А я думал, они с этим лохматым…       — Уж не знаю, чем они занимаются, — мнет подбородок, — да и не наше это дело, так? Говорят, он стал много писать. И не в нашу газету или для кружка… а для себя, — удивленно изгибает бровь, — для себя, представляешь? Да кто это читать-то будет?

***

      — Ну и кто она? — Гук чешет затылок, — Роуз, может быть? Бруклинская девчонка, из наших.       — Не в его вкусе, — зачесывает шевелюру Тэхён, — думаю, Долорес. Тоже бруклинская, но не болтает так, как Роуз.       — Много ты знаешь о Юнги, — прыскает парень, — он как раз болтливых и любит, — пристраивается рядом с Кимом у зеркала: грядущие танцы в клубе у них двоих уже почти искрятся на кончиках ботинок, — чтобы у него не было возможности болтать. Чтобы кто-нибудь за него заполнял тишину и молчание собой, — ухмыляется.       — Да это точно не Роуз, — лощенный Чимин появляется за спинами парней, — Роуз уже гуляет с ирландцем Томми, — парень задумывается, — но кто тогда? Не может же он быть таким тошнотворно влюбленным просто так?       — Ну, ладно, — Гу еще раз проходится расческой по волосам, — может, и Долорес.

***

      — Так значит, — Юнги затягивается, присаживаясь на раму открытого окна в крохотной съемной комнате Хосока, — твой отец тоже был на войне?       — Да, — битник переворачивает страничку, исправляя что-то в написанных строчках напоследок, легко дергая ступней, закинутой на согнутое колено, — но ничего не рассказывает о тех временах — могу понять… А твой?       — Мой тоже не рассказывает, — затягивается, — но это потому что он не вернулся.       — Оу… — откладывает рукописи, приподнимаясь на полу, где лежал.       — Да нет, — улыбается, выбрасывая окурок, — я тоже думал, что он героически погиб, пока не нашел спрятанное матерью письмо из какого-то маленького французского городка. Короче, я понял только то, что с новой семьей ему лучше, — подходит ближе к парню в очках, садясь на пол совсем… совсем рядом, — он — козел. Маме приходилось работать на трех работах, чтобы прокормить нас. Поэтому я и начал работать в мастерской уже с двенадцати.       — Жаль, что так вышло, — он устало потягивается, снимая очки, — звучит сухо, но мне правда жаль… я просто слишком устал.       — Так ложись спать?       Хосок слабо улыбается:       — Ужасно, — качает головой, — ужасно не хочу ложиться спать. Потому что каждый раз, когда я засыпаю, ты рядом. Когда я просыпаюсь, тебя уже нет. Только и слышу во снах, как жужжит твой чоппер, — слабо пожимает плечами.       — Так… может… мне… — опускает взгляд, сам волнуется буйком в штормовом море.       — Остаться? — затихает, — я хочу этого.       — Но…?       — Никаких «но», — усмехается, — просто… если все зайдет дальше, то…?       — То как же все будет потом? — задумывается, медленно подкрадываясь к чужим пальцам, — сам не знаю. Разве вы, битники, не спите друг с другом? — смеется, шутливо издеваясь.       — А разве вы, бриолинщики, не пропускаете мимо себя ни одной юбки? — хватает Юнги за руку, мягко подрагивая, — вообще, все это в стиле битников: отрицание традиционных ценностей и сияющей американской мечты с большим домом, газоном и умницей-красавицей женой. Никогда это не было моей мечтой и не будет…       — А какая у тебя мечта? — сглатывает.       Из приемника на полке вырывается баритон Дона Корнелла, из открытого окна звуки сигналящих машин, но между ними тишина: если бы трепет мог звучать, но это были приглушенные вздохи и звуки прикасания кожи к коже…       — Если скажу, что ты, то это будет слишком прозаично, сентиментально и тривиально, — смеется, — в литературном кружке от меня откажутся, как от подкидыша! — быстро поднимает голову, — но это, черт возьми, ты, — чуть приподнимается, аккуратно кладя руку на шею парню, от которого всегда пахнет машинным маслом, — уже когда смотрел на тебя через дорогу, знал это. И ведь это трудно. Как относятся к таким отношениям в обществе? Да и наши друзья совсем не понимают друг друга. Мы будто из разных миров, как же так вышло, что происходит то, что происходит? Не должно же было этого случиться? Какой умник догадался сделать автомастерскую напротив нашего колледжа? Звучу как придурок, да? Прости. Всегда так много болтаю… — чуть затихает, глядит на мягкое улыбающееся лицо Мина, выдыхает потом, — сейчас, знаешь, самый подходящий момент, чтобы поцеловать меня, Юнги.       — Знаю, — добавляет тихо, приближаясь, — взвешиваю все «за» и «против». Я себя знаю. Если поцелую тебя, то упаду еще больше. А там уж не подняться.       — Тогда… тогда… наверное… — отдаляется, качая головой, — лучше не… ведь так много всего…       — Тогда, наверное, упаду, — останавливает.       И, действительно, падает.       Губами на губы, переплетает свое дыхание с дыханием не вылезающего из книг битника, душа которого звучит, как шелест старых страниц; падает внутрь него, будто только сейчас, будто только в этот момент позволяя себе полностью зарыться в него, а себе открыться…       Молодой человек обнимает Юнги за шею, втягивает уже родной запах, когда внутри происходит сразу слишком много процессов: перекручивает от новых ощущений, закручивает от прикосновений, закатывает от вкуса поцелуя, перекрывает от осознания того, что это — Юнги. Теперь его Юнги. Он так давно этого хотел… с того самого их взгляда, с того самого вечера… на каждой встрече. Перед сном. После пробуждения. За завтраком. Во время выпивки. Читал книгу Керуака, а видел в ней слова «Юнги, поцелуй меня!».       Трещит по швам.       А в воображаемой записной книжечке появляется новая запись:       — Волнение на вкус, как поцелуй с Мин, мать его, Юнги;       — Возможно, песня Дона Корнелла «Hold my hand» появилась на свет с одной единственной целью — чтобы мы с Юнги окончательно упали в друг друга. Так странно, это всегда вроде карабканья к звездам? А мы упали. И тут еще светлее, чем наверху, потому что звезды светят именно сюда;       — Удивительное наблюдение: «мы с Юнги» звучит так естественно, будто эта фраза может звучать и быть правдивой в любой из существующих вселенных.       Хосок чуть отдаляется, закрывает воображаемую книжечку в голове, решает, что в этот вечер историю будет писать сразу в чистовик; облизывает губки, все еще чувствует на них вкус вселенной с едва ощутимой горчинкой сигаретного дыма.       — Просто, знаешь, — ухмыляется бриолинщик, — все не просто так. И твой колледж напротив моей автомастерской. И то, что ты — битник, а я — бриолинщик. Просто… это наши способы изменить мир. Хотя бы вокруг себя. Мы — не просто так. Теперь я понял.       Чон прижимается к парню и понимает, что ни за что уже не отпустит этого молчуна, который умеет колко бросаться словами, как дротиками.       И попадать в самую десятку.       Каждый раз.       — Как ты там сказал? — шепчет, укладывая голову на плечо неразговорчивого парня, — как будто по-другому нельзя?       — Как будто по-другому нельзя, — подтверждает.

***

      Чон Хосок (1936-2018) — наиболее прославленный автор-битник, выпустивший культовые произведения и положивший начало новому движению бит-поколения. Наиболее прославленное его произведение «Не просто так» посвящено супругу, с которым они стали одной из первых открытых гей-пар Нью-йоркского богемного сообщества, а затем и Голливудского. Это в своё время повлияло на общество и привело к массовым лгбт-парадам и изменению законодательства, благодаря чему стали возможны однополые браки, а с гомофобией началась борьба на государственном уровне.