my star and my universe

      Волосы Мин Юнги всегда были светлыми — будто солнце поцеловало его прямо в макушку и выжгло весь цвет из них; это нравится Хосоку — нравится то, что его волосы похожи на пшеницу, но если прикоснуться… там будто шелковые нити, которые не хочется выпускать: хочется прясти из них лоскутки и в каждый стежок вшивать очередное признание.       «Ты же знаешь, Хосок».       О, да. Он знает.       В черничных сумерках солома Юнги окрашивается в темно-синие чернила наступающей ночи: Хосок не может воспротивиться. Рука крадется тихо, почти нежно, пока не настигает отросшие локоны, в которых прячутся бутоны полевых цветов, которые Чон игриво усадил там, как в гнезде, еще при закате.       Но теперь, когда Мин спит, не остается никакой игривости: все серьезно; прикосновения по-серьезному нежны и трепетны, потому что не осталось никакой шутливости, никакой дурашливости, только одно самое верное осознание.       Эти руки должны быть в волосах Юнги.       Эти руки должны быть на бледной щечке Юнги.       Эти руки должны быть с руками Юнги.       «Ты же знаешь, Хосок».       О, да, он знает.       Пальцы пробираются глубже в волосы, и Чон крадет сантиметр за сантиметром картинку спящего безмятежного Мин Юнги, уснувшего на его коленях прямо посреди сада.       Остатки пикника, крошки от хлеба, отложенная книжка с выцветшими страничками и загнутым уголком, небольшой букетик цветов, который Хосок потом разворотил, чтобы украсить пшеничные волосы парня.       Хосок не успевает убрать пальцы от волос — Юнги просыпается; бутылек с темно-синими красками летней ночи разливается полностью, не трогает лишь два огонька в глазах Мин Юнги: он сразу же смотрит на Хосока, но не спешит отдаляться.       Вздыхает только.       — Ты же знаешь, Хосок, — бровки приподнимаются на кукольном личике.       — Да, знаю, — соглашается.       — Мы… — приподнимается, чувствует, как чужая рука скользит из волос к щеке, — мы не… мы не можем так…       Нахально, дерзко, невоспитанно, вопиюще — именно так.       Чон Хосок перебивает юного графа, перебивает так, как не принято в высшем обществе, откуда пришел Мин Юнги и куда никогда не зайти Чон Хосоку.       Перебивает своими губами и своим поцелуем.       Плотным, безмятежным, обездвиженным, где только лишь губа на губе в темных красках ночи, а потом сдавленный воздух легких; как трепет крыльев бабочки, где самое большое волнение — это волнение воздуха между крылышками.       Глаза горят, горит сердце, горят губы… и все гаснет за мгновение, когда Юнги отдаляется, не осмеливаясь шагнуть вперед, не осмеливаясь переступить, не осмеливаясь взять то, что Хосок складывает к его ногам.       — Ты же знаешь, — повторяет шепотом, прижимает руку к руке, а темнота все уступчиво обходит его глазки, — мы не можем… будет хуже, знаешь?       — Знаю.       — У меня… скоро свадьба… это попросту невозможно. Ты же знаешь…       — Знаю… — повторяет, — я давно это знаю, Юнги. С самого начала знал. Всегда. Мне можно не повторять. Но ты повторяешь… — срывается, щебечет, взрывается мелкими вспышками от звездочек в глазах Юнги, — ты без конца это повторяешь. Но кому? Мне ли? — чуть опускает подбородок, — ты себе это повторяешь, Юнги, из раза в раз, без конца, без конца… и все никак не можешь поверить самому себе. Не хочешь.       Мин Юнги перебивает так, как не принято перебивать ни среди аристократов, ни среди кого-либо еще. О, да, он знает.       Мужчина не может быть с мужчиною, как он не может быть с Чон Хосоком; ему нужно думать о будущем, о карьере, о своей усадьбе, о молодой жене, о потомстве — он знает это.       Но огромный старый томик наставлений и поручений громко захлопывается; многолетняя пыль вылетает из-под страниц, улетучивается, страницы вдруг источаются, почти исчезают — он не хочет сейчас их видеть.       Хочет целовать. И он целует.       Целует так, как не осмелился Хосок до этого, целует так, как всегда хотел.       Юнги обрушивает то, что сидело внутри него все это время, все эти годы совместного обучения в колледже; то, что сидело в нем каждое совместное лето, которое Хосок разделял вместе с ним в этой усадьбе по его приглашению.       Поцелуй-поцелуй-поцелуй…       Юнги привстает, напирает, не позволяет Хосоку отдалиться; Юнги хватает его за плечи; Юнги крадет всего Хосока, вбирает в себя и окончательно теряет голову.       Его волосы всегда напоминали ему шоколад, и сейчас он желает утонуть в расплавленной плитке самого вкусного десерта; сладкие губы все равно что переспелые ягодки клубники или медовая ложка. Хосок почти не дышит, почти не шевелится — отдает себя покорно, пока Юнги на забирается ему на колени, пока не обхватывает руками, пока не перекручивает руки на его шее.       «Ты ведь знаешь, ты ведь знаешь, ты ведь знаешь…»       О, да. Они знают.       — Я хочу быть только твоим, Юнги, — Хосок покорно ложится на плед под собой, сжимает руки на торсе графа, — только твоим, только твоим…       — Ты же знаешь, — мягкая кожа на шее получает свой влажный след.       — Знаю, — пальцы под рубашкой, колено согнуто       — Я тоже хочу быть только для тебя, — срывается, путается в шоколадных волосах, — я тоже хочу…       — Я знаю, знаю, знаю… мы не можем… — нога на бедре.       — Совершенно, — губы на губах, — исключено. Я люблю тебя.       — Нет, — жмурит глаза, царапает спину, — забери эти слова назад, я не возьму их. Скажи, что ты солгал мне — так будет лучше.       — Мы поклялись друг другу не врать, помнишь?       — Нарушь эту клятву. Я не вынесу, — хватает воздух губами, — умоляю. Я тоже люблю тебя.       — Я знаю, — горячий поцелуй в шею — в нем бы утонуть.       И они оба тонут, как тонут в ночи звездочки в глазах Мин Юнги, как тонут очертания усадьбы и беседки с приоткрытыми дверьми, как тонет весь мир, но загорается их собственная вселенная.       Ночь жаркая, липкая, потная, тесная.       К их счастью, длинная.       К несчастью, последняя.       — Этой ночью я буду только твоим, — хнычет Хосок по-детски, безвольно, обиженно на весь мир, где исключение носит одно-единственное имя, — только твоим, Юнги. А ты только моим. И больше никого между нами.Только на эту ночь.       — Хочу эту ночь сделать своей жизнью, — горькие слова целуют ухо, опускаются на грудь, — спорим, за эту ночь мы проживем всю нашу жизнь?       Пальцы в волосах, волосы ниже, в локонах бутоны; ноги шире, живот горячее, сердце наружу.       Падают звезды, глаза поднимаются. Пахнет мокрой травой и любовью.       Губы сходятся, расходятся. Прикосновения не заканчиваются, вдохи разрезают мясницким ножом, потом сшивают ржавой иглой.       Люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя…       О, да, он знает.

***

      — Очень жаль, что так выходит, — волосы леди Мин выжали цвет у самих звезд, — надо же, вы ведь такие товарищи! И не остаться на свадьбу!       — Неотложные дела, леди Мин, — смущенно опускает голову, — нечасто такая хорошая юридическая контора высылает приглашения кому-то, вроде меня.       — Кому-то вроде вас? — женщина ухмыляется, — несмотря на все мои предубеждения, вы все же лучший студент курса, — застывает рядом с молодым человеком, — только моему сыну не говорите, — улыбается, но улыбка эта почти сразу становится пыльной, серой, — жаль, что Юнги не выкроил времени, чтобы лично с вами попрощаться, — смотрит вдаль, — я полагаю… это было наше последнее лето вместе?       Сглатывает, но так, чтобы было не видно, что вместе со слюной он глотает боль, которой не знал никогда прежде.       — Полагаю, что если я и вернусь к вам погостить… — расставляет слова, — то уже другим человеком. И… и к другому человеку, — слезливое полотно ткется прямо на зрачках: смахивает побыстрее, — мы ведь все меняемся… у Юнги новая жизнь. И у меня тоже.       — Безусловно, — женщина говорит за спиной, но Хосок знает, какое у нее лицо… почему-то он это знает, — вас двоих ждет удивительная жизнь… но вы ведь знаете… знаете, почему на самом деле он не пришел с вами проститься, Хосок?       Когда оборачивается, понимает, что дрожит; когда смотрит на леди Мин видит на ней уже прошедшую жизнь, которую не повторить; когда вдыхает воздух, понимает, что так будут пахнуть его горькие воспоминания…       — Он любит вас так, как никого и никогда не полюбит, — слова высекают шрам молниеносно, отпечатывают под черепом ударом по наковальне, — и от того не будет способен отпустить вас, — губ женщины больше нет, только ее большие глаза, в которых можно вымокнуть, — если не будет прощания, так значит… и не уехали вы. Всего лишь спрятались в самой дальней комнате нашей усадьбы, а он все никак не может отыскать вас… но… вот-вот… стоит открыть очередную дверь, — голос стелется по полу, как туман на утренней траве, — вы навсегда останетесь в его жизни.       Сердце вдруг посадили в стальную коробку, оно бьется там в тесноте, молит о тяжести…       …Их жизнь продлилась одну маленькую бесконечную ночь.       — О, да, — надевает шляпу на голову, — я знаю.