my star and my universe

      За закрытой шторой и за легкой тюлью через открытую форточку окна почти осязаемо чувствуется звук холодного утреннего порыва ветра — он жесткий, почти что стальной; кончик носа Юнги холодный, и сквозь полусон он утыкается им в край одеяла, скрючиваясь еще больше.       В комнате холодно, а он холод ненавидит и ставит своим необходимым минимумом для жизни всячески избегать его: окна и двери в его идеальных мечтах должны быть закрыты; гардероб состоит из нескольких аутфитов теплой домашней одежды; тяжелое зимнее одеяло используется круглогодично, даже в летний зной; ну, и конечно, главная фигура в триумфе тепла — носки: короткие, длинные, с натуральной шерстью, мохнатые, с вышивкой…       Юнги необходимо тепло для жизни.       А Хосок почему-то всегда задыхается от духоты! Почему-то ему всегда жарко, почему-то он жить не может без кондиционеров, вентиляторов, настежь открытых окон! Зимой! По квартире! Босиком! И спит-то он в одном лишь только нижнем белье, потому что ему кажется, что пижама его сковывает и сон совсем другой по ощущениям! Честное слово, если бы Юнги не любил его так сильно, то точно бы убил…!       Но вот он живой и совсем невредимый сопит прямо в макушку Юнги, который тянется к нему, как кот к батарее: не человек — печка, в прямом смысле!       Недовольно бурча из-за очередного осознания того, что холод существует, не только как концепция, но и реальное физическое явление, Мин ластится к спящему Хосоку, и недовольство его пробивается даже сквозь слоенный с сознанием полусон: вставать и открывать окно слишком лень, но как же хорошо все-таки лежать вот так, рядом с теплым сопящим мужем. Он почти проваливается в сон, пригревшись, и утренний ветер снова клацает по улице и загоняет свежий воздух в комнату: всю бы жизнь сидел с закрытыми окнами, честное слово…       …Но сейчас, в объятиях Хосока, это чувствуется несколько иначе: вообще-то, это всегда иначе ощущалось, но в это утро как-то по особенному что ли; контраст температур вдруг становится приятным, и тепло Хосока дает силы для того, чтобы существовать в безумном мире холода и льда, что начинается за пределами теплого одеяла — свежесть воздуха уже не кажется такой холодной, но приятной и оттого еще славнее прижиматься к горячему Хосоку и греться о его обнаженное тело: ну, ладно, хорошо, уговорил! Если Хосок всегда-всегда будет рядом, то, пожалуй, можно и проветривать комнату…       И сон вдруг трескается, как скатившееся на пол вареное яйцо: он понимает. Понимание это на звук такое же приглушенное, сдавленное, что и при падении настоящего яйца, разбивающегося о пол, но от этого это событие не становится менее роковым: страшная картинка истины открывается в полной мере… как он раньше этого не замечал, как он раньше не мог понять этого?       Страшная правда вдруг будит его, как неожиданно будит с утра газовая инспекция, чтобы проверить счетчики: а у него там уже явно что-то нелегальное намоталось… монотонно и решительно она стучит по его черепушке, как по входной двери, чем окончательно заставляет того пока что отпуститься от укрывающего его теплого одеяла сна, которым он прикрывается и никак не хочет просыпаться.       Нужно выяснить все.       Сейчас же.       Вывести Хосока на чистую воду.       Больше он не намерен терпеть… это все.       Если не сейчас, то когда?       — Не могу поверить, — хрипло проговаривает он, сонно моргая, заставляя зрение сфокусироваться и пройтись по полутемной комнате, — Хосок, — тянет сонного парня за руку, — проснись, проснись… Я теперь знаю про тебя все. Вообще все!       — Чего ты там? — почти мурлычет, не разлепляя глаз, — не слишком ли рано для великих открытий? Я спать хочу…       — Я все понял, — продолжает настаивать, голос почти что недовольный, — я же доверял тебе…       Чон сквозь сон хохочет, лениво целится клычками в шею ворчливого Юнги, но тот отдаляется, и голос его становится совсем уж кислым:       — Ты…! — ноет, — ты… делал это специально…! Всегда…!       Хосок беззвучно улыбается, пока его муж собирается с мыслями:       — Ты! — все еще не верит, — ты всегда открываешь окно специально…! — прыскает правдой-маткой, — чтобы я лез к тебе обниматься, как кот!       — Не поверю, что ты только сейчас это понял, — подтягивает того ближе к себе, утыкается меж лопаток, втягивает запах свежей футболки, от которой еще пахнет порошком с лавандой, — два года мы встречались, год, как замужем, а ты только сейчас…       — Я не мог допустить и мыслей об этом, — перехватывает его пальчики, обводит колечко на его безымянном, — а это все запланированная акция! А если я заболею?       — Я тебя вылечу, — целует спинку через футболку, — Юнги, на дворе конец марта, воздух уже почти прогретый! И дышать в комнате нечем…! Ну и к тому же… — мягко смеется, — кто знает, сколько бы ты еще бегал от меня, если бы мы однажды не оказались в одной постели на ночевке на дне рождении Чонгука?       Юнги быстренько припоминает: мда… действительно, ведь тогда, три года назад, он вдруг проснулся вот почти таким же прижатым к тогда еще такому не-его-Хосоку, такому странному, бегающему за ним парню с иссиня-черными волосами и такими же глазами, просто потому что мест для ночлега в квартире больше не оставалось — либо бросить свои косточки на кровать рядом с ним, либо спать на полу… а это ведь холодно! Хосок тогда посылал неоднозначные сигналы, которые Мин предпочел игнорировать и не понимать, но в то утро тогда что-то и правда поменялось — в том смысле, что он захотел понимать все эти намеки и отвечать на них.       Почти что рывком подбитого соболя Юнги резко оборачивается, нападая на спящего муженька, вынуждая того повалиться на спину и хрипло захохотать:       — Это был нечестный прием! — возмущается он, чуть привставая, чтобы заглянуть в наглое довольное личико любимого, — ты меня соблазнил!       — Чем? Своей физиологической функцией быть теплым? — улыбается, — можно подумать, ты не делал того же самого…?       — Не делал!       — Серьезно? А как же «Хосок, я посмотрел тот фильм о котором ты упоминал три недели назад, но я запомнил, что он тебе понравился и поэтому я тоже посмотрел!» или «Хосок, помнишь, ты говорил про ту кофейню на углу с самыми лучшими круассанами? Я и тебе взял!». Это началось как раз после того, как я оставил попытки, — улыбается, — акция с окном была последней…       — Это другое! — настаивает недовольно и падает на грудь Хосока, утыкает носик в ключицу, — не могу поверить, что ты так провел меня!       Пузырьки напускной вредности перекручиваются завиточками, когда Юнги чувствует пальцы мужа в своих волосах: Хосок мягко поглаживает его, улыбаясь; и, либо он очень медленно моргает, либо просто не открывает глаза, которые все еще прижимают остатки сна.       — Ты меня сейчас раздавишь, — хохочет, перекладывает ручки на торс, обнимает мягко, а Юнги уже готов поплавиться от его тепла, — я был на краю пропасти! Ничего не помогало! Ничего не срабатывало! Я был для тебя пустым местом… и вообще-то это было неприятно! Это был отчаянный шаг, — прикрывает глаза, оборачивая Юнги в одеяло собственных рук, — кто ж знал, что тебе всего лишь тепло нужно? Прости, что я так поступил… некрасиво, наверное.       — Ой, замолчи! — прячет улыбочку, поднимаясь чуть выше, ступнями под одеялом находя ступни супруга, — если бы я тогда не замерз, то сейчас бы мне не о кого было греться, — быстро-быстро целует шею, расставляет ручки на подушку и головы, глядя на Хосока сверху вниз, — правда, по большей части я из-за тебя и мерзну…       — И в печали и в радости, — быстро поднимается, целует в самый кончик носика, потом очень быстро опять проваливаясь в сон, — и в жаре, и в холоде… Ноги у тебя холодные… почему ты без носков?       — Да потому что не нужны мне носки, Хоба, — укладывает голову на грудь Хосока, мурлыча, согреваясь, — ты мне нужен.       Юнги необходимо тепло для жизни.       И Хосок… его тепло.